Так думал я, с нескрываемой ненавистью глядя в гладковыбритое сытое лицо этого упитанного человечка, два раза в месяц посещающего фронт с целью коротких деловых поездок. Я почувствовал, как мои глаза наливаются кровью. Офицер пропаганды глянул мне в лицо и испуганно отшатнулся.

– Унтерменш? – свистящим шёпотом переспросил я. – Где же Торвальд? Почему не бережёте своих, чистых?! – я сорвался на крик. Нервы стали совсем ни к чёрту. – Да ваш Гёббельс сам, если хотите, похож на еврея! Воюет из кабинета! Стрелять будешь? На! Стреляй!

Я вскочил на ноги, и мои солдаты разом вскинулись, готовые броситься на него. Офицерик покосился на Железный крест, тускло поблёскивающий на моей груди.

За это меня следовало расстрелять. Не расстреляли. Я и так уже на Восточном фронте. Русские расстреляют.

Он молча отвернулся, махнул операторам – дескать, идём дальше, объект не подходящий. И они ушли восвояси, волоча за собой свои камеры и катушки, в поисках новой добычи. Мы проводили их тяжёлыми взглядами. Они это, похоже, почувствовали.

Да, этот гауптман – не подходящий для съёмки объект. Субъект… Все как с цепи сорвались! Настроения в армии близки к паническим. А начальство требует всё большего, прямо скажем – невозможного. Хорошо было в начале войны, когда пропаганду питали наши ошеломляющие военные успехи. А теперь, скажите, пожалуйста, как объяснить простому немцу, почему проклятые унтерменши не сдаются и даже побеждают нас, величайшую армию мира? Как выкрутиться, как объяснить, почему большевики не капитулируют?

I

X

В далёком Берлине, на Вильгельмштрассе, маленький человечек, похожий на еврея, задавался тем же вопросом, что и фронтовой пропагандист. Что же, чёрт побери, делать? Как объяснить немцам поражения вермахта и заставить их воевать?

Он притянул к себе пачку исписанных на машинке листов. Будущая статья для фронтовой газеты. «Не зная отдыха, сражается отважный, закалённый в боях немецкий солдат против этих ползучих животных, в чьих узких звериных глазах лишь тогда вспыхивает подобие отблеска, когда меткая пуля, точно рассчитанный выстрел достигает намеченной цели. Мы ведём честную немецкую битву против звериного бездушия узкоглазых азиатов… Это не люди, а чудовищные звери, которых надо убивать десятикратно, потому что они живучи». Что ж, годится. Страх, отвращение и ненависть – хорошее топливо для военной машины.

В верхнем левом углу появился министерский росчерк: «В печать».

Он отодвинул статью и глубоко задумался. Статья – статьёй, но как ответить народу на крайне неудобный вопрос: почему красные унтерменши до сих пор не сдались нам, представителям великой арийской расы?

Потому что представители высшей расы, арийской, живут в соответствии со своим высоким статусом. У них не было и нет никакой разрухи! В безупречных домах, построенных с заботой о всеобщем комфорте, живут почтенные старики, весёлые, опрятные ребятишки и их добропорядочные белозубые родители.

А славянские племена живут, как скоты, в хлевах. У них то голод, то разруха, а чаще и то, и другое. Они не привыкли к хорошей жизни, даже не знают её. Они рождены для рабства. Именно по причине своей неполноценности, от незнания сытой, комфортной жизни они так яростно сопротивляются. Окопные условия – их обычные бытовые условия. Крысы живут в подвалах; эти презренные существа не нуждаются ни в шёлковых пижамах, ни в изысканном фарфоре. Но если вы загоните крысу в угол, она прыгнет вам в лицо, невзирая на неравенство этого боя.

Это – общеизвестный факт, не требующий доказательств и известный самому последнему тупице.

Пожалуй, да. В таком духе. Сформулирую тезисами и срочно доложу фюреру, заёрзал он в кресле, поднимаясь. Гм… и всё-таки теория расовой чистоты себя мало оправдывает. Уж не ошиблись ли мы? Но Гёббельс её с досадой отогнал эту мысль. Нет. Ошибиться мы могли только в методах пропаганды. Вон Гиммлер, умник, самовольно издал глупую книжонку «Der Unthermench» и раскидал её по окопам. Не посоветовался со мной, с самим доктором Гёббельсом! Идиот. Жалобы идут на неё со всех фронтов. Боевой дух поднимает, да не тем! Это же очевидно! Пусть сам расхлёбывает.

Что ж, пришёл черёд «Фридерикуса». «Еврей Зюсс» нам помог в своё время, теперь поможет «Фридерикус». Кинематограф – мощная вещь. Какой же я молодец, что попридержал его! Запустим в прокат по всей Германии, и на соседей – тоже. Очень патриотичная лента. Пусть все знают – немецкий народ черпает силы в своих бедах, восстаёт из пепла и уничтожает всех, кто в нём усомнится. На первых полосах газет – всех! – крупным планом разместить кадр из фильма, тот самый, где король Фридерикус в рваных ботинках. Акцент сделать на дыру в ботинке. И королю не зазорно носить рваные башмаки накануне Победы!

Перо Гёббельса горячечно металось по листу бумаге. Он не замечал, что в кабинете уже полумрак.

Ганс Фриче. Тоже доктор. Доктор Фриче. Самый знаменитый радиокомментатор, чей бархатный баритон немцы особенно жадно слушают.

Хотя Фриче скорее контрпропагандист. Он шутя обесценит любую идею вражеской пропаганды. В этой тяжелейшей ситуации он нужен нам, как воздух. Потому что по слухам просочилась информация о гнусном возвращении некого обер-ефрейтора Мюллера из советского плена. Надо правильно подать радиослушателю этот факт. Подавать это блюдо сырым – чистое безумие. Его надо …приготовить. Правда… кому она нужна, эта правда?

Два доктора проведут консилиум ради спасения больного. Где он там? Холёная лапка в белом манжете нетерпеливо потянулась к телефону.

X

Я убеждён, что в Сталинграде сам Бог воевал против нас. Головы солдаты обматывали тряпьём, поверх надевали пилотку. Меня это ужасно раздражало, – они были похожи на нелепых баб. Но ничего не попишешь, это лучше, чем сдать личный состав генералу Зиме. Спасти ноги от такого мороза могут только валенки. Но валенок у нас не было, а сапоги совсем не спасали. Среди мирных жителей было мало мужчин, и валенок подходящих размеров было мало. Так что редкие счастливчики щеголяли в валенках. Потом с трупа счастливчика снимал и донашивал их следующий «счастливчик». И так – по кругу…

Вообще-то мне хватало жизненного пространства в Дрездене. Они сидят в Берлине в тепле и сытости, а мы дохнем тут тысячами, как мухи, – злобно подумал я.

Не знаю, как они, а я видел под Сталинградом огромное снежное поле, заваленное телами наших солдат. Это поле стало солдатским кладбищем, только могилы копать было некому. Мёртвых стало больше, чем живых. Я увидел среди погибших тех, кто с весёлой отвагой мчался на Сталинград. Приехали… Некоторые трупы были голыми – в такой страшный мороз. Живые снимали одежду с мёртвых, чтобы выжить. Мёртвые смотрели из-под заснеженных ресниц прямо в лицо слепящей равнине, и больше ничего не боялись.

А Русский заяц?⁴. За его голову Ставкой была обещана огромная премия. Но никто её так и не получил. Потому что Русский заяц застрелил самого Гейнца Торвальда! Глава снайперской школы штандартенфюрер СС Торвальд спецрейсом из Цоссена прибыл в Сталинград, чтобы расправиться с ним. Заодно укрепить боевой дух солдат вермахта. Укрепил…

А, пропади они все пропадом, и русские туда же – неожиданно для себя злобно подумал я. И снова устыдился своей слабости. Офицер вермахта ноет, как баба. Тьфу.

На улице – минус тридцать пять. Удовольствие ниже среднего.

Солярка замерзала в двигателях. Заглушишь мотор – больше не заведёшь. И танки тарахтели круглые сутки, ровно, угрожающе. Как тигры. И топлива они жрали, как тигры – ужас сколько. Солярка у нас была на исходе. Та, что осталась, замерзала прямо в бочках, и приходилось разводить костры. Если танки не заведутся, то… Но мы не имеем права проиграть! Надо перейти эту чёртову Волгу, этот русский Рубикон. Иначе… Никто не додумывал, что будет, если иначе. Животный страх всегда побеждает голос разума.