Научно-производственное объединение «Ленглавбетонконструкция», что затерялось где-то в диковатой промзоне между Лиговкой и железнодорожной полосой отчуждения, лихорадило с самого Нового Года. Еще бы – к нам едут французы! Причем не какие-нибудь там залетные гастролеры-однодневки по линии обкома или ВЦСПС, а самые что ни на есть конкретные, деловые, с серьезными интересами и долгосрочными планами. «Вилль дю Солей», строительная фирма, посылала в Ленинград представительную делегацию для изучения вопроса о создании совместного советско-французского предприятия с целью развертывания на базе объединения экспериментального цеха по производству универсальных евромодулей повышенного качества. Предполагались значительные капиталовложения, масштабные поставки новейшего оборудования, а в будущем – выход готовой продукции на мировые рынки. Проспекты фирмы «Вилль дю Солей», разворованные на второй же день, являли собой чудо полиграфического искусства, а чертоги, запечатленные на глянцевых страницах, были столь ошеломительно великолепны, что любой сотрудник ЛГБК без колебаний поменял бы год жизни в своей коммуналке, «хрущобе» и даже дефицитной «сто тридцать седьмой» на один-единственный денек посреди такой буржуазной роскоши. Хотя никто в объединении не имел и приблизительного представления, что такое «евромодули повышенного качества», от головокружительных перспектив захватывало дух. Готовясь к встрече, в экстренном порядке заасфальтировали дорожку от проходной до административного корпуса, провели косметический ремонт директорского этажа, в кабинет завезли новую финскую мебель, а работникам двух цехов, в которые, по представлениям начальства, с наибольшей вероятностью захотят заглянуть дорогие гости, выдали новенькие чешские комбинезоны.

По объединению поползли упорные, официально не подтвержденные, но и не опровергнутые слухи, что будто бы из особо отличившихся работников будет отобрана группа в десять человек для трехмесячной стажировки во Франции. Оптимисты записались на курсы французского при ДК железнодорожников и принялись с удвоенной силой демонстрировать служебное рвение перед руководством; самые завзятые пессимисты, хоть и уверяли, что списки на Францию давно составлены и входят в них, естественно, директор с замами, парторг, комсомольский бог Каконин, директорский референт Оля и секретарша Аллочка, ходили подтянутыми и исподволь готовили хвалебные характеристики на самих себя.

В международный аэропорт явилась представительная делегация, человек пятнадцать «главбетонов» и прикомандированный переводчик из «Интуриста», вихлястый молодой человек с кошачьими повадками и обесцвеченной перекисью челкой. На всякий случай сразу трое держали таблички с надписью черным фломастером: «Lenglavbetonokonstrukcija».

Пассажиров из Парижа было немного, и трое мужчин в роскошных длиннополых плащах, с клетчатыми кофрами через плечо – посередине высокий, по бокам маленькие, справа толстый, слева худой, – сразу обратили на себя внимание встречающих. Депутация устремилась к ним.

– Бонжур, месье, ну сом трез аншанте… – солидно начал глава делегации старательно заученную речь.

– Бонжур, дарагой, бонжур, – прервал его маленький и толстый по-русски, правда, с сильным кавказским акцентом. – Скажи своим, чтобы багаж наш взяли, да?

Он сунул в ладонь остолбеневшему Чмурову несколько картонных бирочек.

Подскочивший крашеный переводчик бирочки забрал.

Высокий француз что-то тихо и коротко бросил толстому. Тот виновато улыбнулся.

– Извини, дарагой, ты начальник, наверное.

– Николай Петрович Чмуров, заместитель директора по общим вопросам.

Николай Петрович протянул руку, и толстый коротышка с чувством пожал ее.

– Робер Тобагуа. Очень рад, очень… Господин генеральный директор…

Второй коротышка, тощий, сделал шаг вперед.

– Жан-Пьер Запесоцки, – с ударением на последний слог произнес он.

Слегка поклонившись, шагнул назад. Руки так и не протянул.

– Наконец, наш хозяин, владелец «Вилль де Солей», господин Филипп Корбо.

Легким кивком высокий подтвердил: он самый…

Прилетели французы в восьмом часу вечера, сразу из аэропорта проследовали в гостиницу «Ленинград», где их ожидал банкет по случаю прибытия. Хозяева выкатили шикарный стол с икрой, экспортной водкой, осетриной на вертеле и, естественно, в продолжение вечера все внимание уделяли иностранным гостям. Те вели себя по-разному. Тобагуа болтал без умолку, отдавал должное и закускам, и коньячку, через полчаса был на ты со всеми, включая директора, через час полез на эстраду петь «Сулико». Запесоцки, напротив, молчал, брезгливо морща унылый висячий нос, пил только воду, заедал зеленью и красной икрой – от черной он отказался как от некошерной. Корбо ел и пил умеренно, немногословно отвечал на вопросы любопытствующей соседки, референта Оли, о Франции и об Америке. Беседовали они по-английски – французского Оля не знала, английским же владела на уровне приличной ленинградской спецшколы. Перелом наступил, когда в их разговор врезался подгулявший комсомольский бог Каконин, упитанный молодой человек в модном кожаном пиджаке.

– Эй, Олюнчик, ты эгоистка, я, может, тоже с французом хочу общнуться.

– Ну так и общайся.

Оля показала на Тобагуа, о чем-то хохочущего с краснолицым Чмуровым, на Запесоцки, подозрительно поглядывавшего на окружающих.

– Ха, тоже мне французы, грузин да жид пархатый! Твой-то настоящий, смотри красавчик какой, вылитый Ален Делон.

– O, oui, oui, Alain Delon! – услыхав знакомое слово, закивал Корбо.

– Во-во! – обрадовался началу беседы Каконин и перешел на английский. Точнее, попытался: – Мистер, вот риал мен дринк ин Франция?

Он сам удивился, что француз его понял. Должно быть, помог жест, которым он сопроводил вопрос – щелчок по горлу.

А вот ответа комсомолец не понял.

– Оль, это он что сказал?

– Сказал, что во Франции настоящие мужчины пьют то, что хотят.

– А правда, что для француза стакан водки – смертельная доза?.. Ты пере-води.

– Не буду.

– Что говорит молодой человек? – осведомился у Оли Корбо.

– Так, всякие глупости…

– И все же?

Оля нехотя перевела.

Корбо усмехнулся.

– Насколько я понял, молодой человек хотел сказать, что русские лучше держат алкоголь… Оля, попросите официантов принести две пустых пивных кружки.

– Филипп, может быть, не стоит…

– Попросите.

Принесли кружки. Корбо поровну залил в них литровую бутылку «Столичной», придвинул одну из кружек к притихшему Каконину.

– Начинаем на счет «три». Залпом… Оля, переведите ему.

«Главбетоны» притихли. Парторг Глебов попытался что-то вякнуть про трезвость – норму жизни, но его быстренько заткнули. В конце концов, брошен вызов престижу их учреждения, более того, престижу Родины.

– Давай, Миша, не подведи!

– Утри нос буржую!

– Постой-ка, брат мусью…

– One-two-three. Go! – скомандовал Корбо и поднес кружку к губам.

Каконин смачно выдохнул и последовал примеру француза.

В напряженной тишине поршнями ходили два кадыка.

– Вуаля!

Корбо аккуратно поставил на стол пустую кружку, подтянул к себе бокал морса.

И тут же брякнул об стол кружкой Каконин. Недопитой.

Щеки комсомольца страшно надулись, он едва успел нырнуть под стол. Донесшиеся оттуда звуки были недвусмысленны. Народ разочарованно загудел. Тобагуа радостно захлопал в ладоши.

– В связи с проблевом на ринге… – тихо проговорила Оля по-русски.

– Вы что-то сказали? – любезно осведомился Корбо.

Выпитая водка не оказала на него видимого воздействия.

– Поздравляю с победой.

– Это не та победа, которой следует гордиться. Просто я не люблю наглецов… – заметил Корбо, посасывая креветку. – Знаете, Оля, у меня есть предложение. Давайте удерем отсюда. Возьмем такси, покатаемся по ночному городу. Я не был здесь целую вечность.