тепло от тел сплетавшихся здесь, только что, в греховной стра-

сти…

Она хотела, было выбросить и снотворное, которое нащупала под подушкой, но усомнилась, не рано ли и только переложила упаковку в ящик тумбочки.

На работу Ксения пошла с радостью. Не потому, что утомило затворничество (одиночество ее по прежнему устраивало), но, среди ребятишек, с их извечными недоразумениями, идеями и конфликтами можно забыть даже как тебя зовут…

Родители утром приводили своих чад (чаще мамы) и вечером уводили. Бывали, конечно, и мужчины, но реже. Этих Ксюша знала наперечет и старалась держаться от них подальше. Чтобы свести провокации к нулю одевалась скромно и совершенно перестала пользоваться косметикой. Сначала она думала, что детишки (почти все ее бывшие) будут относиться к ней с меньшей симпатией, но результат получился противоположный – они липли к ней, словно были сиротами. А самый отчаянный из них, Серега, даже подрался с мальчиком из параллельной группы, убеждая того, что «их Ксения Владимировна самая красивая». Какие возражения заявил оппонент неизвестно. Наверное, привел в качестве контраргумента куклу Барби.

Малыши были послушными, ложились в полдень на отдых без особых проблем, но засыпали плохо. Время от времени можно было услышать то шепоток, то смешок, то вдруг кто-нибудь в полный голос «закладывал» приятеля:

– Ксения Владимировна, а Дроздов Миша пристает к Кате!

Ксюша выглядывала и грозила пальцем Мише, а, заодно, и ябеде. Успокаивалась группа лишь минут за двадцать до подъема.

В один из таких периодов Ксения решила заняться уборкой комнаты, где хранились игрушки, запасная мебель, белье… Шорох за спиной дал понять ей, что кто-то тоже просчитал эти двадцать минут. Оглянулась. В дверях Игорь. Навеселе. Ксюша прислонилась спиной к шкафу, который только что собиралась открыть. Вид у претендента явно агрессивный – сдвинутая на затылок фуражка, расстегнутый до половины китель, сверкающие глаза…

Ксения подсознательно догадывалась, что этот тип, рано или поздно, попытается реализовать свои бредни, и в воображении даже иногда предполагала, где это может произойти – в ее квартире (глубокой ночью) в сквере (по пути на кладбище), в подъезде, наконец, но никак не в детском саду…

– Игорь! – зашипела как змея Ксюша. – Ты умом рехнулся! Куда ты приперся?! Здесь же дети!

Ксюша собирала доводы но, глядя на отрешенную физиономию, сознавала их совершенную бесполезность. На нахальной морде отражалась одна единственная программа.

– Опомнись! Будет только скандал и ничего. Я тебе не дамся, – все громче, по мере приближения агрессора, предупреждала она, отступая в угол.

Еще до того, как Игорь сделал последний шаг, Ксюша успела выложить последний козырь:

– Это же был твой друг! Подумай, если бы твоя жена попала в такое положение и Андрей…

Все напрасно. Невероятно сильные руки, словно стальные, до боли сдавили ее в объятиях. Ксения, уже решившаяся вспомнить забытые уроки самообороны, вдруг почувствовала полное бессилие (ни ноги, ни руки не слушались) и поняла, что не сможет защищаться. Все, на что она оказалась способной, это упереться обеими руками в его грудь, но и они держали совсем недолго.

Не произнеся ни слова, Игорь провел рукой по пуговицам халата, который тотчас распахнулся, сорвал застежку бюстгальтера и, скользнув под чашечку, обхватил и сжал своей железной лапой предательски набухшую грудь.

– Господи! – заревела Ксения. – Да оставь ты меня! Не хочу

я ничего, не могу… Ненавижу я вас всех. Не-на-ви-жу!

Вторая рука Игоря, проехавшись по голому дрогнувшему животу Ксюши, уже миновала резинку, когда от двери (за спиной насильника) раздался чистый и звонкий мальчишеский голос:

– Папа! Ты зачем обижаешь Ксению Владимировну?!

Игорь тотчас обмяк, глаза его округлились, и в них появилось подобие сознания. Фуражка окончательно съехала назад и упала на пол. Он отшатнулся от Ксюши, отнял руки и она, воспользовавшись неожиданной свободой, в одно мгновение запахнула халат…

Ксюшу трясло весь день, и даже заведующая, поглядев на ее лихорадочные движения рук и бледное лицо, предложила ей отдохнуть или, хотя бы, обратиться к врачу. Ксения «для отвода глаз» прошла к медсестре, замерила давление крови. Оно оказалось нормальным.

Ксюша знала, что по настоящему худо ей будет ночью, когда все пережитые ощущения вернутся, снотворное станет бесполезным и придется вновь прибегнуть к услугам «маленького любовника», а после галлюцинаций и эмоциональных перегрузок, все это обернется стрессом – неизбежная плата… А в галлюцинациях этих будет аромат «Монте-Кристо», узоры ковра с монастырской обителью, в свете ночника, руки и губы, робкие и неуверенные, те, от которых ей, вероятно, уже никогда не оторваться…

В ближайшие дни Ксюша ожидала какого-нибудь скандала, по поводу случившегося в детском садике (малыш, наверняка, рассказал маме о плохом папе), но никто ни словом, ни намеком не вспомнил о происшествии. Папаши «подруг» перестали появляться в нем вообще, а сами мамаши здоровались с ней теперь так, словно были с ней знакомы по газетам, но в их отношении к Ксении стало проглядывать что-то уважительное. Все что ни происходит – к лучшему! Только Вовик (сын Игоря) с того дня не отходил от любимой воспитательницы ни на шаг, словно взялся охранять ее от всяких противных дядек.

– Защитничек ты мой! – не выдержав, однажды, рассмеялась Ксения и прижала малыша к подолу. «Вырастет и будет таким же бабником, как папа. Если не переплюнет его».

Подумалось это Ксюше без осуждения и досады а, скорее, напротив, с определенной долей удовольствия. Спохватившись, она решила, что у нее снова проблемы с головой и

подтолкнула Вовика, уютно прильнувшего к юбке, к группе детей, затеявших какую-то дурацкую игру.

Ксения уже стала сожалеть, что не поговорила толком с Аней там, на кладбище, но в один из вечеров она пришла. Уже ближе к тому времени, когда уличный гомон утих и, утомленные дневными заботами, жители расползлись по домам чтобы после ужина зависнуть у телевизоров, поплеваться, не обнаружив на экранах ничего стоящего внимания и маяться от безделья оставшиеся до сна часы.

Аня вошла без звонка, чем даже испугала Ксению. Явление в белом…

За столом она угощала гостью всем, что нашла на своих полках. Аня с явным усилием выпила лишь чашку чая, к печенью не притронулась. Вначале она лишь отвечала на вопросы Ксении, не поднимая от стола глаз, потом немного расслабилась, стала поправлять предположения, которые делала хозяйка и, наконец, разговорилась. К концу чаепития Ксюша узнала, что знакомы они были до приезда Андрея в Севастополь. Он знал ее еще школьницей в Питере, она сама родом оттуда. Ходили иногда вместе в музеи… Переехали они с мамой год назад, а потом сюда, дали направление и Андрею. Совпадение. Отец то ее в Севастополе давно, но все отказывался перевозить их, рассчитывал, что вернется в Кронштадт, но военный человек не волен распоряжаться своей судьбой… Школу она закончила уже здесь. Тогда они и…стали ближе друг другу. Собирались все открыть ей, Ксении, Андрюша даже на учениях звонил в Питер, чтобы она скорее приехала. Нехорошо, все-таки… Аня очень любила и любит его. Правда, еще там, в Питере они повздорили и решили расстаться. Он женился. Она пыталась его забыть. Не получилось. Долго мучилась. Ревела ночами. А когда встретились снова…Узнала что «залетела» еще до того, как Андрей погиб. И он знал… Ее родители, конечно, понятия не имели, до недавнего времени, да и сейчас не знают, кто отец. Заявила, что не скажет никогда. Лучше умрет. Хочет, чтобы это было ее тайной, и что она останется с ней до конца. Скажет только сыну, когда тот вырастет. Пусть осудит. Пусть.

Ксюша встала, подошла к ней, обняла за плечи, присела на корточки и заглянула в заплаканные глаза Ани.

– Не надо расстраиваться, девочка. Наш брак с Андреем был скорее недоразумением. Взаимной ошибкой. Старались

Быть друзьями, а так… Я сама люблю совсем другого человека.