- Позвольте, сударыня; мне этак никак невозможно, - говорит горничная с оттенком нетерпения, которое может выказать лучше всяких слов бесконечную доброту ее госпожи.
- Ах, как это скучно!.. Ну! - возражает Александра Константиновна, выпрямляясь в кресле.
Взгляд, брошенный ею в зеркало, показывает ей нахмуренное лицо горничной.
- Ты, Даша, кажется, очень недовольна, что приехала в деревню?..
- Наше дело такое, сударыня: куда прикажут, туда и едем.
Слова эти, проникнутые покорностью, сделали бы величайшую честь Даше, если бы лицо ее не противоречило словам.
- Тебе, стало быть, деревня не нравится?
- Уж, конечно, сударыня, ничего нет хорошего, - подхватывает горничная, очевидно смягченная ласковым голосом барыни, - удивляюсь только, сударыня, как она вам может нравиться… То ли дело, как изволили жить на Каменном острову: с утра до вечера езда… оживление такое, в один час проедет и пройдет больше публики, чем здесь во сто лет… Да здесь и публики-то нет: глушь! мужики… взглянуть так даже гадко…
- Что ж? разве они не такие же люди? - закусывая губки, спрашивает барыня.
- Известно, такие же, только нет никакого обхождения, приличия нет… одни эти ихние лапти -так это ужасти!.. Нечесаные, небритые, неуклюжие… ручищи-то даже описать невозможно, какие страсти!.. Да вот теперь даже дворовые, вот хоть эти, что в комнату взять изволили, просто чучелы какие-то; никакой решительно образованности!.. Кроме этого, сударыня, самая жизнь какая-то скучная.
Ходишь-ходишь - слова сказать не с кем! Никто не проедет, никто не пройдет, даже взглянуть не на что: поля, луга, леса… Если б, по крайней мере, жили мы хоть на большой дороге.
- Но так как мы не живем на ней, то тебе придется долго еще скучать…
- Неужели, сударыня, вы здесь долго останетесь?
- Разумеется, и даже очень-очень долго: я думаю, до осени… Ну, готово? - произнесла Александра Константиновна, поворачивая голову вправо и влево, чтоб рассмотреть свою прическу, - хорошо. Теперь прибери, пожалуйста, все это, - подхватила она, указывая на чайный прибор, - потом ты скажешь женщинам, которым я велела прийти и которые, вероятно, дожидаются, скажешь им, что они могут войти…
Александра Константиновна снова пригнулась к деловым тетрадям. Она внутренне начинала уже сознаваться, что все это страх скучно и, вдобавок, перепутано, дико, непонятно; но она твердо решилась победить скуку и надеялась, что со временем будет читать эти тетради если не с тою приятностью, то так же свободно, как любой роман графини Даш и Поля Феваля. Кашель, раздавшийся у двери, прервал ее. Она увидела средних лет бабу в котах, клетчатой поняве, коротайке и темном платке на голове. Если смотреть беспристрастно, лицо бабы было далеко не привлекательно: круглый нос, толстые губы, калмыцкие скулы; но карие узенькие глаза выкупали зато одутлость лица - так много написано было в них лукавства, пронырства и хитрости.
Была еще одна особенность, которая возбуждала внимание: глаза и виски бабы были окружены множеством полукруглых морщин; когда морщины эти собирались, лицо бабы казалось плачущим, несчастным и робким; когда же, повинуясь какому-то внутреннему механизму, которым произвольно располагала баба, морщины расходились, лицо мгновенно принимало выражение юркости и бойкости неописанной. В настоящую минуту все несчастия, какие ходят только по белу свету, выбрали, казалось, бедную бабу своею жертвой.
- Подойди сюда, милая! - сказала барыня, призывая на помощь самый мягкий и ласковый голос, чтобы ободрить несчастную жертву, - ты что такое… то есть какая твоя должность, моя милая?
- Скотница, сударыня, - со вздохом произнесла баба, робко подвигаясь вперед.
- Как твое имя?
- Василиса, сударыня.
Новый глубокий вздох.
- Подойди ближе, моя милая. Я позвала тебя потому… Мне, вот видишь ли, хотелось узнать, как все это идет у нас на скотном дворе - понимаешь? сколько расхода, прихода и прочего. Скажи мне прежде всего: сколько у нас коров, всего-на-все?..
- Дойных, сударыня, которые для вашей милости оставляются? - спросила скотница, начинавшая мало-помалу расправлять свои морщины.
- Да, да, дойных; сколько дойных?
- Восьмнадцать, сударыня.
- Это, кажется, мало?
- Оченно мало, сударыня. Оно, то есть по положению, больше бы держать надобно… в прежнее время… сказывают, по сорока коров держали… Да только это не наше дело… знамо, сударыня, дело управительское, - подхватила Василиса с таинственностью. - Я им докладывала, сударыня. "Ничего, говорит, довольно и этих".
Известно, почему-то не входят они в эту должность: уж и лета его такие, сударыня… больше все в комнате своей и находится… А я не то чтоб, доложу я вашей милости, душой всей хлопочу, сударыня, ночи не спишь, сумневаешься… Если, паче чаяния, вашей милости что и сказали, так это все, сударыня…
- Нет, нет, я совсем не об этом, милая, - перебила Александра
Константиновна, - мне просто хотелось узнать, сколько вы получаете масла?
- Да разное, сударыня, год на год никак не пригонишь: иной раз господь травку даст - ну тогда, ништо, даются; другое время в пол-лето взять нечего, только тем и живы, сердечные, что вот листок подбирают… знамо, какое уж тут молоко!..
Сена нам, сударыня, брать не велено… только что вот на телок отпускается, - продолжала Василиса голосом угнетенной невинности, - разумеется, молчишь, сударыня, наше дело подвластное.
- Да; но много ли, мало ли, вы все-таки сколько-нибудь да получите масла?
- Как же, сударыня…
- Куда ж оно девается?
- Продаем, сударыня… только что безделицу самую…
- Все равно… Ну, а деньги-то куда идут?
- Что с масла-то получаем?
- Да.
- На соль идут, сударыня, соль покупаем.
- Соль? Неужели идет так много соли?
- А то как же, сударыня! Оченно много соли требуется… Коли не посолить хорошенько масло, сударыня, совсем пропадет.
- Да ведь вы его продаете, это масло?
- Продаем…
- Я спрашиваю тебя, моя милая: куда же деньги идут, деньги которые вы получаете за масло?
- Я докладывала вашей милости: соль покупаем.
- Но ведь соль идет на масло?..
- На масло, сударыня…
- Так как же это?.. Я тут решительно ничего не понимаю! - проговорила
Александра Константиновна, проводя ладонью по лбу.
В эту минуту кто-то постучался в дверь.
- Кто тут?