- Этот один только такой и есть, Сергей Васильевич…

- Все равно; я не угнетаю своих крестьян: не могут они быть без коров и лошадей! - перебил Сергей Васильевич, и первый раз с приезда его в Марьинское добродушное лицо его выразило неудовольствие.

- Помилуйте, сударь, какое же это угнетение! Ваши крестьяне должны век бога благодарить за ваши милости. Извольте сами обойти дворы, посмотреть, как живут: у многих до сих пор еще прошлогодний хлеб найдете. Ничем, слава богу, не отягощены; не только, Сергей Васильевич, в наших местах, поближности, но даже во всем уезде идет слава о ваших мужиках: никто лучше ихнего не живет…

- Все это прекрасно! - возразил несколько успокоенный помещик. - Но отчего же этот мог дойти до такого разорения?

- Да разные, сударь, причины; частью, разумеется, через себя - сам виноват; и то надо также сказать: человек больной, слабый; даже духом какой-то этакой… совсем даже в нем духа этого нет; а впрочем, в остальном человек смирный, кроткий; нет в нем никакой этакой худобы: пьянства или другого чего… Ну вот также, сударь, семья очень велика… все одно к одному; а главная причина его разоренья, это, разумеется, брат… Уж такой-то плут, разбойник, я такого еще и не видывал…

- Где же он?

- Я вам докладывал о нем. Помните, лет пять или шесть, писал я вам, что случилась у нас покража… купца обокрали?

- Помню что-то такое. Ну?.. - произнес Сергей Васильевич, на которого вообще неприятно действовало всякое известие, не приносившее особенной чести

Марьинскому.

- Ну, так вот этот самый и есть его брат, который обокрал купца, - подхватил

Герасим Афанасьевич, закидывая руки за спину и склоняясь несколько набок. - Еще до этого случая, сударь, сколько раз отличался! Кроме того, что брата разорил, обокрал совершенно, пойман был неоднократно у соседей; у трех наших мужиков лошадей увел, так что потом даже не нашли никак… Но этого, сударь, мало: посадили его в острог, он оттуда бежал; пришел раз ночью сюда… как уж он это ухитрился - понять нельзя, потому что у нас всю ночь караульные ходят, - подобрался к избе брата, возьми да и уведи своего сына; один только и был у матери… То, сударь, было, что даже рассказать невозможно! Через это даже баба в уме повредилась; так даже теперь безумная и ходит…

- Это ужас что такое! Это просто какой-то разбойник!.. - воскликнул помещик, который представить себе не мог, чтоб посреди мирных полей, окружавших

Марьинское, могло происходить что-нибудь подобное. - Но где же теперь эта бедная женщина, жена этого мерзавца?

- Проживает у Тимофея; сжалилась над ней жена его, к себе взяла; так теперь у них и проживает.

- Ну, слава богу! есть один утешительный факт! Из этого все-таки видно, что по крайней мере родственники этого негодяя добрые люди.

- Я вам докладывал, Сергей Васильевич! люди смирные, кроткие: против этого грех сказать; не будь нездоровья да бедности, были бы не хуже других… Вы только извольте сказать им насчет того, что выселить их хотите, они, я думаю, даже этому обрадуются, потому, сударь, сами видят свое положение, особливо жена Тимофея; одно то, что недостатки, разоренье… против людей даже совестно; другое дело, вот также народом обижены.

- Это еще что такое? - перебил Сергей Васильевич.

- Да все, сударь, через этого плута, через брата; одни в злобе за то, что лошадей увел, других запутал во все эти дела свои, когда к допросу водили… Ну, разумеется, на этих все и напали. Я даже сколько раз их усовещивал! Особливо в первое время после того, как брат убежал, проходу даже им не давали; просто даже жалости было подобно…

- Это возмутительно!.. c'est une horreur! - воскликнул Сергей Васильевич в порыве истинного негодования. - Я никак не ожидал этого от моих марьинских крестьян… совсем не ожидал! Это просто какая-то корсиканская vendetta, и я никак не думал… Фу, боже мой, да ведь могут же они понять наконец, что если тот брат наделал им вреда, так этот по крайней мере ничего им не сделал, ни в чем не виноват?

- Простой народ, сударь, везде один: он этого не разбирает…

- Так я же докажу им, что я разбираю! - произнес Сергей Васильевич с таким одушевлением, что даже полные его щеки вспыхнули.

Он торопливо взглянул на часы и снова обратился к управителю:

- Теперь, к сожалению, очень уж поздно, - сказал он более спокойным голосом, - но тотчас же после обеда приведи мне этого Тимофея, приведи также жену его; скажи им, чтоб они взяли с собою всех детей своих, всех непременно: я всех их хочу видеть… Очень тебе благодарен, старик, что ты сообщил мне об этом; спасибо тебе!.. Я лично хочу переговорить с ними и надеюсь, что они поймут, что я желаю им добра, надеюсь они поймут это… Ах, бедные, бедные!.. Меня одно, впрочем, затрудняет, - присовокупил он, вставая со стула и принимаясь расхаживать по кабинету, между тем как управитель отступил несколько шагов, чтобы дать ему больше простора, закинул руки за спину и опять завертел пальцами, - одно меня затрудняет; если, как ты говоришь, этот Тимофей такой больной и слабый, может ли он взять на себя должность, для которой я его предназначаю? Не лучше ли будет придумать для него и его семейства что-нибудь другое, а на его место послать другого кого-нибудь?..

- На этот счет, сударь, не извольте беспокоиться, - возразил Герасим, выставляя вперед правую ногу и с видом уверенности наклоняя голову, - он хотя человек, конечно, болезненный, слабый, но там ведь не потребуется от него никакой тяжкой работы; там, сударь, будет для него гораздо свободнее здешнего: ни пахоты, ничего этого, что здесь требуется, ничего не будет; потребуется только присматривать за порядком и вести расчеты с гуртовщиками - дело небольшой важности; и, наконец, осмелюсь доложить вам, Сергей Васильич, у него жена, можно сказать, женщина настоящая, постоянная; она даже теперь одна, можно сказать, всю семью поддерживает; женщина трудолюбивая, рассудительная; ей только поручить извольте; на нее можно, то есть, совершенно можно положиться: женщина очень хорошая…

- Ну, и прекрасно! очень рад, очень рад! - сказал Белицын, принимаясь снова расхаживать. - Так, стало быть, после обеда ты тотчас приведешь их, Герасим. Не забудь только, пожалуйста, сказать, чтобы они взяли с собою всех детей своих, всех решительно: я всех их хочу видеть.

Камердинер давно уже ждал барина в соседней комнате; он даже три раза переменил воду для бритья, которая успела остыть. Посылая к нечистому старого управителя, так долго державшего барина, камердинер в сотый раз уже прикладывал пышные свои бакенбарды к двери кабинета, когда появился Сергей Васильевич. Но улыбка на губах камердина, как называл его Агап Акишев, была непродолжительна: с той секунды, как Сергей Васильевич опустился в кресло и подставил ему свой подбородок, до той секунды, как, совсем одетый, вышел снова в кабинет, он не переставал торопить камердинера, два раза назвал его неловким и суетил беспощадно.

С таким же суетливым видом Сергей Васильевич прошел все нижние комнаты родового дома и везде спрашивал: где барыня? Узнав, что барыня на террасе, он тотчас же направил туда шаги свои. Появление его было так неожиданно и вместе с тем лицо его дышало таким непривычным оживлением, что Александра Константиновна быстро опустила работу и спросила: