- Далеко очень шли, устал очень; оттого больше… - сказал он, переводя дух и поглядывая на ладонь, которая прижимала губы: на ней были следы крови.

- Попросим их, чтоб маленечко повременили; ишь как жарко - смерть! - сказал Петя.

- Нешто они послушают! Они знают свое: им бы только поспеть к ярманке… они рази нас жалеют?

- Знамо, мы им не родные, а все бы в толк надо взять… Мне ничего - я здоров, хоша и добре тяжко так-то по жаре идти; а вот о тебе нет им нуждышки… Ты,

Миша, как пойдем, дай мне свой мешок, я понесу его.

- Не осилишь; и с своим-то насилу управляешься… Вот как, Петя, - подхватил вожак Фуфаева, - как шли мы это сюда, так, кажись, еще бы одну версту

- тут бы и смерть моя; так грудь заломило, так заломило… уж оченно добре замучился…

- Ты, Миша, потерпи еще маленько, - перебил Петя, взглянув за угол и понижая голос, - вот маленечко еще подрастем… вот теперь лето… а там зима, а там опять лето, тогда мы уж большие вырастем, - подхватил он с оживлением, - помнишь, о чем мы с тобой говорили… то и сделаем; они нас тогда не догонят. Станем везде спрашивать: я ведь деревню-то свою помню - Марьинское прозывается…

Придем домой… у меня мать то-то добрая! Ну и станем жить вместе… Потерпи только до другого лета.

Миша тоскливо опустил голову и провел несколько раз ладонью по лбу, покрытому крупными каплями пота.

- Может, ты уж тогда один - без меня пойдешь, - сказал он, задумчиво глядя на пыльную, обожженную солнцем дорогу.

- А ты-то что ж? Нет, я один без тебя ни за что не пойду; идтить, так уж вместе! - возразил Петя.

- Ну, а как я умру? - вымолвил Миша.

Петя посмотрел на него с удивлением.

- Мне и так все думается, - продолжал Миша протяжным, слабым голосом,

- иду так-то с вами и думаю: "ну, как они меня бросят… ну, как умру я один на дороге?.." Другой раз насилу ноги волочу, а как вспомню об этом, так даже душа вся затрясется… А может, и лучше помереть-то, право: ведь уж хуже теперешнего не будет; стало, все одно… Я чай, ты, Петя, обо мне тогда пожалеешь?

Петя схватил его за руку, но в самую эту минуту ему послышался шорох за углом, и он поспешил заглянуть туда.

- Миша, - сказал он, дергая товарища за руку, - глянь-кась, глянь… Ведь

Верстана-то нету, и дядя Мизгирь также встал; оба ушли.

Миша приподнялся и посмотрел за угол. На том месте, где лежали Верстан и

Мизгирь, виднелась только стоптанная трава и мешки, служившие подушкой старым нищим. Шорох, слышанный Петей, произведен был, вероятно, головою Фуфаева, которая скатилась с мешка; раскрытый рот и выражение сладостного самозабвения на багровом лице его, усеянном мухами, показывали, что он не думал даже пробуждаться.

- Куда же те-то ушли? чудно что-то! - прошептал Миша.

Петя подмигнул ему и погрозил пальцем, давая знать, чтоб он молчал. И оба, припав к плетневой стене, стали пробираться на другую сторону риги, но не с того бока, где лежал Фуфаев, а с противоположного. Так достигли они угла, который отвечал углу, за которым они сидели; притаив дыхание и крепко прижимаясь друг к дружке, оба мальчика выглянули за угол. Тень, падавшая с кровли, рассекала пополам сморщенную, сгорбленную фигуру дяди Мизгиря, так что одна половина фигуры оставалась в тени, другую ярко охватывало солнце; он сидел, расставив ноги; перед ним лежала тряпка; на ней сверкали пригоршни две медных и серебряных монет, которые старик разложил маленькими столбиками: гривенники с гривенниками, пятаки с пятаками и т.д.; две старые, замасленные пятирублевые ассигнации покоились на левом колене нищего; они, казалось, особенно его занимали; выставив вперед дрожащие, скорченные пальцы левой руки, он не переставал загибать их указательным пальцем правой руки, поминутно сбивался, начинал снова, пожимал губами и заботливо потряхивал головою, не обращая внимания на солнце, которое било ему в самое темя.

Миша и Петя никогда не видали столько денег; то, что находилось в платке и на колене старика, казалось им неисчислимым сокровищем. Они считали до сих пор дядю

Мизгиря самым бедным из трех нищих; он казался таким жалким и несчастным, безропотно сносил всегда насмешки Фуфаева, терпел с покорностью грубое обращение

Верстана, он вечно молчал, и если говорил когда, так для того разве, чтоб жаловаться на бедность. Как ни были удивлены мальчики, любопытство их не столько было, однакож, возбуждено стариком и его сокровищем, сколько присутствием Верстана за спиною дяди Мизгиря.

Верстан оставался, повидимому, в том самом положении, в котором подполз к товарищу. Упершись ладонями в траву, выставив над плечом старика огромную свою голову, покрытую серыми взбудораженными кудрями, он с такою жадностью выкатывал глаза на деньги, что над зрачками его виднелись даже окраины белков.

Лицо его было так страшно в эту минуту, что Петя почувствовал холод в спине.

Невольный ужас, в котором не могли они дать себе ясного отчета, овладел обоими мальчиками; они поспешно припали к плетню, так же поспешно возвратились на прежнее свое место и несказанно обрадовались своей поспешности: не успели они сесть, как за углом раздался голос Верстана; минуту спустя он вышел к ним и велел им надевать мешки и брать палки. Когда оба мальчика явились на место, выбранное нищими для отдыха, дядя Мизгирь еще не показывался.

- Ну, вставай, отряхивайся, полно нежиться, время идти! - говорил Верстан, толкая Фуфаева.

Фуфаев раскрыл глаза, обвел направо и налево белыми зрачками своими, снова закрыл глаза и, сладко улыбнувшись, перевалился на другой бок.

- Ишь его, собака, как разоспался! не растолкаешь никак! Да ну же, ну! - забасил Верстан, перекатывая Фуфаева с боку на бок, как кубышку.

- У-у-у-а! - промычал Фуфаев, закинул руки за спину, потянулся, раскрыл глаза, чихнул, сказал: "бывайте здоровы" и уселся на траву.

В это самое время из-за угла выступил дядя Мизгирь, сохранявший теперь более, чем когда-нибудь, жалкий, несчастный, униженный вид.

- Где был? По деревне, что ли, бродил? - спросил Верстан, сопровождая слова эти взглядом, который заставил Петю и Мишу переглянуться.

- Да так, ходил; думал, не подадут ли хлебушка… ничего не дали! - промямлил старикашка, тоскливо качая лысою головою.

- Врет, врет; а ты и поверил? - воскликнул, смеясь, Фуфаев, - чай, за углом сидел, деньги считал… Я, примерно, сон такой видел…

- Полно ты, окаянный! Ну, что пристал? какие деньги?..- злобно пробормотал дядя Мизгирь, скорчиваясь и пожимаясь, словно жарили его на сковороде.

- Ладно, дядя, знаем! - подхватил Фуфаев. - Чур смотри только, коли помрешь, - а помирать тебе скоро надыть, не миновать, - смотри, мне клад-от оставь!

При этом слепой ударил в ладоши, вскочил на ноги, направился по голосу к старику и, ударив его по плечу, разразился отчаянно веселым смехом.

- Ну, полно балясничать-то, полно! - промолвил Верстан, надевая суму, - надо к завтрему вечеру поспеть на ярманку. Ну, братцы, пойдем!