– Партия может сделать нормальное предложение молодежи, но для этого она должна быть единственной партией в стране.

– Да, но мы эту ситуацию, слава богу, не рассматриваем.

– Вы ушли в прокремлевское движение, скажите, на ваше решение повлияли действия Администрации Президента, были ли предложения с ее стороны?

– Я бы сказал так: действия Администрации Президента на мое решение повлияли. Но это были системные действия. За комментариями некоторых, может быть, не совсем внятных для меня действий я обращался к тем людям, которые сейчас работают в Администрации и которых я знаю по 10, 15 и больше лет. И в этом смысле действия Администрации на меня повлияли. Но я иду на работу не в Администрацию Президента!

– Но «Местных» курирует Администрация. Кстати, почему вы ушли к «Местным», а не к «Нашим»?

– Честно говоря, работа с «Местными» заводит меня гораздо больше, чем работа с теми же «Нашими». Для меня более внятна позиция политических экологов Подмосковья, чем программы «Наших». А что касается «Местных», подмосковной молодежи, то в своей работе я сталкивался с этой молодежью живьем, знаю ее в лицо, что называется. Молодежь, живущая за МКАДом, по-другому относится к СВОЕЙ земле, с гораздо большим пиететом, чем взрослые. Это особенно важно для Подмосковья, потому что все взрослое Подмосковье живет скорее в Москве, чем в области. И подмосковная молодежь – это такое локальное сообщество, к которому у меня действительно большой интерес. Может быть, удастся с подмосковной молодежью сформировать некую модель, которая понравится и другим регионам. Потому что сегодня, при разрушенной стране, если брать ментальный план, общероссийские движения, на мой взгляд, не слишком рентабельны.

– Вы думаете, организация должна быть региональной?

– Я думаю, что само движение должно быть обратным. Оно должно идти снизу. Сначала самоорганизация, а потом, на уровне каких-то метаидей, уже возможно построение каких-то сетевых, допустим, структур.

– Как Дмитрий Рогозин отнесся к вашему решению?

– Я могу процитировать Дмитрия Олеговича: он сказал, что как гражданин он рад, что такие люди, как я, будут там работать. Лично с ним у нас отношения не только давние, но и хорошие. В моей судьбе, особенно после депортации из Латвии, он сыграл очень большую и положительную роль.

– Но скажите, вы в «Родине» должны были курировать молодежь?

– Да, меня на президиуме назначили куратором молодежных программ партии.

– То, что вы реально не имели возможности курировать и контролировать молодежное движение этой организации, наверное, и есть главная причина, почему вы покинули «Родину»?

– Совсем нет. Конечно, многие молодые люди, которые уже были в партии «Родина» и которые пришли при мне, меня абсолютно не удовлетворяли по части качества, и ничего с ними сделать я не мог. Партийный формат еще и ограничивает зону действия, это, как ни странно, такой же бюрократический аппарат, как и бюрократический аппарат государства. Чем отличается партия от государственной структуры? В партии человек – я в данном случае не про себя, – даже встроенный в бюрократическую структуру, имея непосредственные выходы на операторов процесса, может действовать вопреки решениям партии.

Простой пример: было принято решение «Родиной», достаточно давно, что партия не участвует во всякого рода «цветных революциях». И после принятия этого решения некоторые молодые люди из партии «Родина» день за днем говорили про Майдан, Манеж и прочее, хоть ты кол на голове теши! Меня эта ситуация не устраивает в принципе. То есть, если коллегиально принимается решение, если наличествует некоторый консенсус, будьте любезны, ведите себя по правилам.

– Вы не имели полномочий «дать по шее» за такое?

– Вы знаете, я обычно сам беру полномочия, столько, сколько смогу нести, но в данном случае из личного уважения к Рогозину я делать этого не стал. Я пошел по стандартной процедуре, высказал мнение, предложил какие-то выходы, но к тому времени партия была уже на старте кампании, и было не до этого.

– Вы пришли в «Родину» еще в 2004 году.

– Сразу после депортации.

– Осенью 2004 года у вас была первая акция около здания ЕС?

– Это была еще даже не моя акция, я там приглашенным был. Она была сделана как бы в «мою честь».

– Соответственно времени было достаточно, целый год.

– Заняться молодежью меня попросили только где-то в начале 2005 года.

– После скандала с Олегом Бондаренко?

– Да. После того как в молодежном движении – если это можно движением называть – в молодежной группе нарисовался некоторый кризис, меня попросили поработать антикризисным менеджером, и мне это удалось, как ни странно. Об этом, может быть, когда-нибудь потом расскажу. Точнее, мне это удавалось буквально до последних пяти минут перед тем, как кризис должен был разрешиться, но за пять минут до него группа молодых людей решила, что кризис – это самое удобное положение в нашей жизни, это позволяет постоянно выходить в медиапространство, давать объяснения, разъяснения.

– И пиариться.

– Конечно.

– Но не работать.

– И это тоже, чего уж скрывать.

– Да, это проблема СМ «За Родину!». Я очень хорошо отношусь и к Сергею Шаргунову, и к Олегу Бондаренко, но мне кажется, что это желание вечно пиарить себя превратилось для организации в проблему.

– Вы знаете, я бы даже сказал, что это проблема системная, потому что это касается не только Сергея и Олега, а вообще нашей молодежи, которая в политике работает. То есть это некое сообщество молодых людей – мы часто видим их за одним круглым столом или на одном маленьком теплом полуострове, – это люди, у которых несколько нарушено мировосприятие. Они считают, что если о каком-то их шаге заявлено в медиапространстве, то этот шаг уже сделан. Я считаю, что наоборот, должен быть сделан шаг, и если он заслуживает того, он должен присутствовать в медиапространстве. Помните «архивных юношей» начала XIX века? А это – «медиаюноши» в политике.

– Сами они называют себя медиакратами.

– Ну насчет «кратов» – это завышенная самооценка.

– Они имеют в виду, что верят в медиакратию.

– Да, конечно. Это молодые люди, которые принципиально живут в медиапространстве, а поэтому – в виртуальном мире.

– А если их лишить этого наркотика?

– Я надеюсь, что они смогут заняться чем-нибудь другим.

– Это не будет трагедией для них?

– Для кого-то будет, думаю, уже «ломка». Это действительно наркотик, когда день начинается в поисковых системах с «себя любимого», и если «меня» там сегодня нет, то день прожит напрасно. Думаю, что это проблема, которую надо решать. Потому что если мы таким образом будем выстраивать виртуальную политику или «политику виртуального», то там-то мы ее построим, но никакого отношения к нашей жизни здесь, в офлайне, это иметь не будет. Вместо того чтобы, имея пусть ограниченный, но более или менее внятный ресурс партии «Родина», вместо того чтобы строить организацию...

– Как ограниченный? Есть целый РАПОС, работай не хочу!

– Давайте скажем так, что РАПОС и молодежная «Родина» – это разные вещи. Молодежная «Родина» – это маленькая камерная структура, я имею в виду Союз молодежи «За Родину!». В данном случае я говорю не о структурном разделении, РАПОС – это вообще-то одна из системообразующих организаций для «Родины», и РАПОС являлся одним из аргументов, почему молодежное движение в «Родине» не появлялось долгое время: зачем, у нас партия молодая, у нас РАПОС, десятки миллионов студентов за нашими спинами стоят. Когда партия дозрела до того, что надо молодежную тему формулировать как-то, соответственно в лицах, взаимоотношения с РАПОС уже налаживались, в принципе, скажем так, «договорные». Но миллионов не оказалось.

– То есть РАПОС – не операбельная структура для партийцев «Родины», с ней нельзя было работать как с массовой?