Припертый в угол, Тертышный решил потерять малость, чтобы не лишиться всего остального, а возможно и жизни.

Но как же нужно ненавидеть Стеблова, чтобы отдать в чужие руки фамильную драгоценность! Неужто и впрямь похищение Кристины – самая настоящая вендетта? Мы с Платом все больше и больше склонялись к такому варианту, и теперь наши умозаключения получили довольно весомое подтверждение. Если и впрямь Валерка тот самый "слесарь-мороженщик", то мы его со дна морского достанем. Что, впрочем, ни в коей мере не будет гарантировать успех в расследовании дела о похищении Кристины.

Похоже, этот парень – крепкий орешек. И он так просто не сдастся. Ладно, поживем – увидим…

– Вот вам бумага и ручка. – Плат раскрыл свою папку. – Напишите все, что нам рассказали.

В подробностях…

Немного успокоенный Тертышный согласно кивнул…

Закончив бумажные формальности, мы распрощались. К взаимной радости. Берлога старого гэбиста почему-то навевала тоскливое настроение, а потому мне – да, похоже, и Плату – хотелось поскорее выйти на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха.

– Я думаю, не стоит говорить о том, что вы должны держать язык за зубами, – сурово сказал Плат. – Предупреждаю. Если Валерка появится в Богоявленке, немедленно позвоните по этому телефону. – Он написал на клочке бумажки номер нашей конторы. – Обязательно!

– А как же, а как же, мы завсегда… – угодливо закивал старый гэбист, все еще не веря, что мы не отбираем у него фамильную драгоценность семьи Темрюковых.

– Перстень сохраните. Возможно, он потребуется в качестве вещественного доказательства. И не волнуйтесь – теперь перстень принадлежит вам.

Тут Плат несколько покривил душой и я понял почему. Конечно, можно было изъять у старого гэбиста драгоценную вещицу под благовидным предлогом, но Серега разумно рассудил, что лучше все оставить как есть, чтобы иметь в лице Тертышного, при необходимости, не врага, а добровольного помощника и надежного свидетеля.

– Скажите, а что случилось? – наконец набрался смелости старый хрыч и выдал вопрос, буквально обжигавшийа кончик его языка.

Плат посмотрел на него, как на пустое место, и с таким выражением осклабился, что Тертышный сразу же заткнулся и невольно стал перед ним навытяжку. О, этот ментовский взгляд! Холодный, циничный, пронизывающий до мозга костей, он вызывает неистовое желание немедленно забиться в угол и жалобно скулить, прося пощады неизвестно за что.

Мы покинули Богоявленку в хорошем расположении духа. Наконец наши усилия дали хоть какой-то результат и теперь будущее О.С.А. уже виделось в порозовевших тонах. Я ехал, глядя на пронзительно голубое осеннее небо, и мне казалось, что над верхушками сосен плывет, подгоняемая солнечным ветром, красавица-яхта – пока еще призрачная и невесомая, но постепенно приближающаяся и приобретающая четкость и законченность очертаний.

Когда мы прибыли на исходный пункт, бедолага конюх уже не вязал лыка. Он сидел под конюшней, нежно обнимая наполовину пустую бутылку, а рядом валялись еще две, высосанные до капли. Рядом с ним, на ящике, застеленном пожелтевшей газетой, лежала почти не тронутая закуска – три яблока /одно из них надкушенное/, разрезанная на четыре дольки луковица, кусок черняшки и обглоданный селедочный хвост.

Завидев нас, конюх протянул свободную руку и изрек:

– Д-дайте… на опохмелку…

– А мертвого осла уши не хочешь? – ответил я, расседлывая своего "скакуна".

– Не-а… – подумав чуток, покрутил головой несчастный. – Уши нам ни к чему…

Загнав лошадей в стойло, мы поторопились к "жигулю", который был оставлен под присмотром конюха и укрыт от нескромного глаза за какими-то постройками; мы его прятали не столько от автомобильных воров, сколько от вездесущих деревенских ребятишек. Уже отъезжая, я увидел нашего горе-сторожа, пытавшегося подняться на ноги.

Он махал нам рукой и что-то кричал, но за шумом мотора ничего не было слышно.

– Клиент готов, – констатировал Плат, на этот раз уступивший место за рулем мне.

– Что он хотел сказать? – спросил я больше себя, нежели Серегу.

– А ты разве не слышал? – улыбнулся Плат. – Он просил премиальные.

– Так-то оно так, однако… – Я неожиданно почувствовал странное томление в груди – будто упустил нечто очень важное и теперь безуспешно пытаюсь отыскать его в закоулках подсознания.

– Тебя что-то смущает?

– Как тебе сказать… – Я едва успел крутануть рулем, чтобы объехать глубокую колдобину.

– Твою дивизию!.. – Минуты две я высказывал все, что думаю о нынешней власти и о роли дорог в интимной жизни наших граждан. – Бля… – так закончил я свое выступление, когда совершенно выдохся.

– И все-таки, что тебе не нравится? – подождав, пока я закончу тираду, снова спросил Плат.

Похоже, и ему почему-то было не по себе и теперь он пытался подтвердить или опровергнуть свои сомнения.

– Не знаю, – честно признался я. – Интуиция взбунтовалась. Такое впечатление, что мы в большой опасности. Это если руководствоваться моим военным опытом. Но дорога, сам видишь, пуста, местность открытая, лесок впереди просматривается насквозь… нет, не знаю, что со мной творится.

– Это у тебя нервишки шалят. Пей слабо заваренный чай с мятой и медом, – посоветовал Серега.

Но меня не обманул его бодрый голос. Боковым зрением я видел, что у Сереги на скулах играют желваки. С чего бы вдруг?

Прозрение свершилось настолько внезапно, что я поначалу даже не поверил тому тихому и назойливому голоску, который вдруг ни с того, ни с сего начал нашептывать мне одну единственную фразу: "Выйди из машины… Выйди из машины… Выйди…" Мы как раз миновали лесок и повернули в сторону автомобильной трассы; до нее оставалось всего ничего – около километра.

Я тормознул так резко, что Плат едва не расшиб лоб о ветровое стекло.

– Ты чего!? – всполошено спросил он, глядя на меня с негодованием.

– Серега, выходи из машины! – заорал я и открыв дверку с его стороны, буквально выпихнул своего друга наружу. – Беги, мать твою!

Он хотел было еще что-то спросить, но, глянув мне в глаза, тут же рванул прочь. Я бросился в другую сторону и, пробежав метров десять, упал в неглубокий овражек. То же самое сделал и Плат – спрятался за невысоким холмиком.

Минуты две я лежал неподвижно, весь во власти нахлынувших сомнений. Что случилось, думал я, какого черта я послушался той бредятины, которая вдруг втемяшилась мне в башку, и запаниковал как последний фраер?

Ответ пришел как гром с ясного неба. Взрыв нагло расколол предвечернюю тишину и над нашим "жигулем" взметнулся столб пламени. Я потеснее прижался к земле и прикрыл голову руками, опасаясь, что меня шандарахнет по кумполу какая-нибудь железяка. Но все обошлось, хотя совсем рядом с моим укрытием упал покореженный взрывом капот.

То, что осталось от машины, пылало ярким факелом. Но я не стал пялить глаза на останки нашего "жигуля", а быстро перебежал дорогу и, убедившись, что Плат тоже цел и невредим, скомандовал:

– За мной! Ходу!

И мы помчались изо всех сил к недалекому лесочку.

Я перевел дух лишь тогда, когда мы почти без сил рухнули на землю в густом хвойном подлеске. Машина все еще горела, и черный вонючий дым от пылающих покрышек столбом поднимался вверх, где на большой высоте расплывался в уродливый гриб.

– Что это было? – с глупым выражением на лице спросил вконец растерянный Плат.

– Полный звездец, которого нам удалось избежать благодаря чуду, – ответил я, блаженно ухмыляясь. – Впрочем, погодь… – Я полез в карман рубахи и достал богоявленскую иконку, презентованную мне старушкой. – Все, дружище, с этого дня буду ходить в церковь. Уверен, бабуля точно знала, что мне грозит большая опасность. Похоже, эта иконка спасла нам жизнь. Я, конечно, атеист, но, знаешь ли, после сегодняшнего случая мне придется обстоятельно пересмотреть свое мировоззрение.