— Ничего себе! Ты серьёзно? — недоверчиво спросила я.

— Серьёзно, — Клим кивнул. — И если ты что-то видела, выходит — и у тебя есть способности и возможно в твоём роду были какие-то люди с необычными способностями.

— Нууу, вообще-то были, — нехотя протянула я, и когда Клим заинтересованно посмотрел на меня, добавила: — Моя бабушка в детстве рассказывала, что была в нашем роду женщина, которой приписывали необычные способности. Её ведьмой называли. Она типа могла или видеть будущее, или как-то узнавать его… Если быть точным, это вроде была бабушка моей прабабушки, но моя бабушка говорила, что она не сильно хвасталась этими способностями и не передавала знания, которыми владела, хотя и её дочь и внучка пытались перенять способности и просили научить их. Но она отказалась. А ещё моя бабушка рассказывала, что её мать… ну, внучка той ведьмы, всегда говорила, что мы прокляты даром той нашей семейной ведьмы. Типа, наша эмоциональная холодность и безразличие к окружающему, это наше проклятие. У меня ведь и бабушка нашего деда с трудом переносила, и мать на отца мало обращала внимания, что злило его. И получается, что я такая же, — я вздохнула, впервые в жизни осознав, что бабушка-то была права, когда рассказывала мне всё это в детстве.

«Ведь я недолго продержалась в замужестве и предпочла одиночество. Да и не скажу, что бабушка уж очень любила маму, а та в свою очередь меня. Но я-то и сама не жаждала любви и предпочитала, чтобы меня меньше трогали. И мама всегда старалась уединиться, не приветствуя знаков внимания со стороны отца. А уж бабуля вообще была молчуньей. Я на пальцах могу пересчитать наши разговоры, и рассказ про семейную ведьму, наверное, потому так запомнился, что мы редко говорили… Так может действительно, мы прокляты?» — я нахмурилась. «И тогда значит, эти все способности не ерунда? Ведь будь они ерундой, тогда и проклятий нет. А у нас в семье явно прослеживается закономерность того, что все женщины были эмоциональными ледышками, не способными на долгосрочное проявление чувств и привязанность к близким и родным».

— Тая, ты чего нахмурилась и замолчала? — Клим приподнялся на локте и внимательно посмотрел на меня.

— Я тут кое-что поняла, на что раньше совсем не обращала внимания и не задумывалась, — с долей удивления пробормотала я. — Получается, мы по женской линии или действительно прокляты, или какие-то генетические уроды, у которых отсутствует ген глубокой душевной привязанности. Все женщины по материнской линии, которых я помню, жили или одни, или мужей терпели. Да и среди нас самих не было глубоких доверительных отношений. Я ведь даже не страдала, когда мама умерла, а смерть отца перенесла ещё легче. И когда бабушка умерла, мама не обливалась слезами… Боже, что мы за люди?.. Я думала, что я одна такая самостоятельная в семье, не желающая жить с мужчиной, а теперь вот вдруг поняла, что все женщины у нас были такими… Или подожди… Может как раз потому, что мать и бабушка не проявляли чувств, и я выросла такой холодной? Это типа последствия воспитания?

— Ты занялась самокопанием, — констатировал Клим. — И думаю, не стоит этого делать. Чтобы ни было причиной вашего поведения, уже, наверное, поздно исправлять. Впрочем, если тебя не устраивает собственный характер и взгляды на жизнь, может попробовать что-нибудь изменить в себе.

— Хм, а меня всё устраивает, — подумав, ответила я.

— Тогда это замечательно, — он улыбнулся и продолжил: — Так говоришь, это ваша семейная черта по женской линии… Интересно… И вероятно, что в тебе проявились сверхспособности твоей… прапрапрабабушки… Вроде так. Или ещё одно «пра» нужно вставить?

— Не нужно, — ответила я и теперь уже задумалась о способностях.

«Ну, если так, и я действительно не схожу с ума, и Клим говорит, что у него есть знакомые, которые пользуются камерой с выгодой, то значит, можно ещё раз побывать в этой камере?.. Может, второй раз я больше увижу или что-то пойму… Всё, решено! Обязательно попробую ещё раз», — решила я и улыбнулась.

— Вижу, ты что-то позитивное уже себе надумала, раз улыбаешься, — вкрадчиво сказал Клим.

— Что хочу ещё раз побывать в этой камере, — ответила я. — Интересно, что я там увижу во второй раз.

— Обязательно побываешь, — заверил Клим. — Но давай позже. В другой раз. Сейчас я хочу от тебя совсем другого, — и сев, обвёл меня взглядом, а потом раздвинул мне ноги и сев уже между ними, улыбнулся: — Попытаю свою шпионочку, — после чего наклонился и стал осыпать меня поцелуями, медленно спускаясь всё ниже.

Лежа на животе и глядя на Клима, я болтала ногами в воздухе и наслаждалась истомой, разлившейся по телу.

— Ты уже вторую сигарету подряд куришь, — заметила я.

— Это за сейчас и после ванны, когда мне не хотелось тебя отпускать и вставать, — ответил он, глубоко затянувшись и выпустив клуб дыма. — Понимаю, что тебе не нравится. Но давай считать это моей маленькой слабостью, как и твоё любопытство, которое тоже мне не нравится, но я не возмущаюсь.

— Ну, как знаешь. Твоё здоровье, тебе за него и волноваться, — фыркнула я и, перекатившись на спину, потянулась.

— А ты, значит, волнуешься за своё здоровье? — спросил он и опять затянувшись, откинулся на спинку кресла.

— Конечно. Хочу дожить до старости в добром здравии и твёрдом уме, а не выплёвывать свои лёгкие и постоянно кашлять, — ответила я, снова посмотрев на Клима.

— А если не в добром здравии и не твёрдом уме? Вдруг вот что-нибудь случится, и ты покалечишься. Хотела бы всё равно жить? — поинтересовался он.

— Типун тебе на язык, насчёт «что-нибудь случится», — буркнула я.

— А всё-таки? Вот, например, один мой знакомый попал в аварию и получил серьёзную черепно-мозговую травму, из-за которой утратил часть навыков. Пролежав долго в коме, он пришёл в себя и теперь не может ни сам говорить, ни двигаться. Он зависим от других людей, и порой мне кажется, что было бы милосерднее его убить, чем продлевать такое существование, — сдержанно сказал Клим. — А ведь бывают и случаи, когда ситуации хуже. Была когда-нибудь в сумасшедших домах? Только в палатах, где не просто люди с душевными расстройствами, а по-настоящему больные. Которые утратили связь с внешним миром и живут в своём, который судя по всему, наполнен ужасами и монстрами. Они ведь и людей-то уже мало напоминают, и элементарного не могут сделать.

— Клим, ты задаёшь вопросы, на которые однозначно не ответишь, — подумав, произнесла я.

— А ты всё же попробуй, — настоятельно вымолвил он. — Вот представь такую ситуацию с собой? Ты бы хотела существовать, как мой знакомый, лёжа в кровати и завися от других или как душевнобольные…

— Этого бы никто не хотел, — перебив, ответила я. — Зависеть от окружающих и не иметь возможности сделать что-то самостоятельно, это ужасно. А с душевнобольными вообще нельзя всё сваливать в общую кучу. Тех же шизофреников относят к душевнобольным, но среди них было много известных людей, которые подарили миру немало шедевров. Или аутисты. Их тоже считают душевнобольными, но при этом корпорация Майкрософт в своём штате содержит порядка двадцати пяти процентов таких людей, потому что они умеют, как никто другой, сосредоточиться на каком-то важном вопросе. К ним ведь главное пробиться в сознание и поставить задачу, а они уж потом выполнят её порой получше обыкновенных людей…

— Я не говорю в общем о больных, а о тех, кто по-настоящему сошёл с ума… Вот ты, например, сегодня спрашивала про камеру и полюбопытствовала насчёт тех, кто может ходить в памперс, кушает с ложечки и пускает слюни…

— Так что, значит, всё же такая вероятность есть, что можно в них сойти с ума? — я насторожилась и, сев, внимательно посмотрела на Клима.

— Ещё раз повторю и могу чем угодно поклясться, что таких людей среди моих знакомых нет. Я просто привожу твои же слова для сравнения, — терпеливо сказал он. — Представь то, чего боялась и ответь, хотела бы так жить?

— Конечно, нет! Лучше уж умереть, чем так жить!