Посреди этой скромной обстановки, точно выходец из другого мира, громоздился цветной телевизор. На грубо сколоченном столе полированная вещь смотрелась как вызов.

Председатель, водя очередных гостей по корпусам, в комнате Валентины задерживался на несколько минут дольше.

— Нашему лучшему свиноводу на пятидесятилетие мы купили цветной телевизор. Целый день вертится в хлеву. Пусть будет на что поглядеть в минуту досуга.

Сказано было так, будто Валентина не работает, а порхает. Лишь бы гости не подумали, что она с утра до вечера торчит у свиней. Но она не обижалась. Привыкла к председателю. Пусть говорит, раз ему нужно. Человек он хороший. Не обижает никогда. Особенно тех, кто исправен в работе.

Правда, немножко ее все-таки задело. Если бы она в хлеву только вертелась, половина поросят подохла бы. Валентина вкалывала и днем, и ночью. Порой, бывало, и глаз не сомкнет. Эти рижане и впрямь подумают, что свинарки сидят у телевизора, а поросята сами нагуливают жир.

Но кому это интересно слушать?

Привыкли, что Валентина всегда в хлеву. И что в хлеву всегда порядок.

В тех помещениях, где содержались отъёмыши и подсвинки, животноводы работали посменно, подсчитывали часы, вычисляли выходные дни. А Валентина уже четверть века и сама себе подмена, и замена, и счетовод. Сказать правду, никакой бухгалтерии она не вела. Просто работала. Как оставишь хлев, если опорос идет за опоросом? Ее корпус был включен в конвейер поточного производства свинины, здесь откармливали, взвешивали и везли на комбинат. А начало всему этому закладывала Валентина. Не будь ее, остальные помещения стояли бы пустые. Она ждала поросят, принимала их, оберегала, как могла, вынянчивала и передавала дальше.

Специалисты и председатель, заводя с ней разговор о свиноматках, старательно избегали производственных терминов и выражений. Знали — до добра это не доведет. Когда требовалось выяснить, чем будущий год отличится от прошедшего, не спрашивали: «Какие обязательства возьмешь?»

Подбирались ощупью, издалека:

— В каком месяце у твоих маток поросятки посыплются?

Валентина начинала от печки:

— Дело было под утро. Я как раз собралась прилечь. Нет, что я вру? Утро уже настало. Ну да. Уже пел Жорж Сиксна. После шести это было. Я еще подумала: хоть славно поет, все равно выключу. Надо вздремнуть, а то днем ходишь как вареная, но душа все мается. А ну-ка взгляну еще раз. И знаете, точно подшутить вздумали. Ведь еще и срок не настал. И никаких признаков не видать было. Захожу в хлев — а первые пять уже тут. Надо же, не успела оглянуться. Ну а потом набежало их полный станочек.

— У одной сразу за двух?

— Ей-богу.

— Да, этого не предскажешь. Сколько у кого есть, столько и есть.

— Не говорите. К Чаммите в этот раз прибежал двадцать один поросеночек.

— К какой Чаммите?

— Бог ты мой, ну к той самой, о которой мы все время говорим.

— Ах да, верно, верно. Я спутал с этой второй.

— С какой второй?

— Ну с этой…

— Нюкой?

— Вот-вот…

— У Нюки было на два поросеночка меньше.

— Это особые случаи.

— Если бы все выживали.

— Ты-то умеешь выхаживать.

— У одной мамки больше, у другой меньше. Каждый помет как чудо. Ждешь, гадаешь, сколько будет.

— Но если разделить на головки, то сколько останется опороса?

— Останется не останется. Ну что это за разговор, председатель! Остаются все, кто должен остаться. Нельзя сберечь того, кто не рожден для жизни.

— А как ты полагаешь, сколько из тех, кто рожден для жизни, в самом деле выживет?

— Вы что думаете, я их душу?

— Валентина, ну почему ты так?

— Нет, ей-богу. Как будто в хлеву кто-то нарочно гадости делает.

— Валентина, кто-нибудь хоть раз сказал о тебе худое слово?

— Обо мне — нет. Но о мамках и поросятах все время не то говорят, не то спрашивают.

— Но, Валентина, мы должны рассчитать, сколько голов будет в хлевах. Какое количество кормов понадобится, денег, чтобы оплатить уход. Какую сумму запланировать для премиальных.

— У Чаммите восемнадцать выжило. Разве они виноваты, что для такого количества у колхоза не предусмотрено денег? Ей-богу, убивать их, что ли, надо было?

— Валентина!

Так шаг за шагом продвигались они вперед. Свинарка — опасаясь подвоха и обороняясь, как будто ее в чем-то обвиняли. Председатель — терпеливо, но еле сдерживаясь, того гляди, взорвется.

Можно было и без этого записать все, как положено. Есть данные прошлых лет, можно сравнить их и вычислить предстоящий год. Можно даже вычертить кривую пятилетки. Но надо было заполнить стенд в хлеву. Разукрашенную доску, на которой гвоздиками прибивали разные хозяйственные документы. На ней не хватало самого главного — обязательств Валентины.

Когда свинарку хвалили в районе и выше, когда приезжали гости, то и дело слышно было:

— Какие обязательства?

Валентина в ответ хмуро бурчала:

— Прибегут поросята, привяжем к загородкам, вот и все обязательства.

Она не могла взять в толк, как можно наперед заносить в бумаги поросят, которые еще не родились. С коровами проще — один теленок в год, и твой долг его выходить. Народятся два — еще лучше. Только это редкость. А сколькими детенышами опоросится свинья, неизвестно. Говорят, бывало в помете двадцать четыре поросенка. Вот и заяви после этого — у моих будет десять. А если двенадцать?

Словом, обязательств в хлеву Валентины никто сроду не видал. Лишь в колхозной конторе на стенде сводной информации можно было прочесть, сколько она вырастила в прошлом году, сколько предполагает вырастить в этом. Но она туда не ходила и о существовании подобных сведений не подозревала. Зато в ее хлеву внимание привлекал уголок с надписью «Приплод». Под ней острием наружу торчали гвоздики, а на них — кусочки картона с цифрами. Это были рекордные пометы в текущем году, в прошлом и позапрошлом. А также — самые низкие. Ознакомившись с ними, легко можно было вычислить все необходимое. Кусочки картона приковывали внимание, цифры вовлекали в расчеты. Никто уже не спрашивал, почему не видно документа, скрепленного подписью выдающегося свиновода. Каждый сам подсчитывал, задавал вопросы. Валентина охотно объясняла, не забывая упомянуть и о Чаммите и Нюке. Умные люди понимали. Какие еще обязательства, когда Валентина и так не расстается со своими питомцами. Поэтому когда речь зашла о том, что хорошо бы купить Валентине цветной телевизор, никто не возражал. Проголосовали «за» даже те, кому не нравился ее ершистый нрав. Их хвалили, им платили премии. И если хорошенько подумать, то лишь потому, что оберегала поросячью колыбель и запускала конвейер Валентина.

Поначалу она отбивалась:

— Мне достаточно и трещотки в кармане.

Она не притворялась. По ее мнению, цветной телевизор должен стоять в квартире, обставленной дорогой мебелью и коврами. В такой, как у Аустриса и Виолетты. У них, правда, был только черно-белый, но не в этом суть.

После юбилея иногда и сын с невесткой забегали в хлев посмотреть какую-нибудь передачу. Долго ли на машине? Валентина, улучив минутку, подсаживалась к ним, чтобы уважить подарок и побыть вместе со всеми. Постепенно экран стал притягивать. Почти как иного выпивоху рюмка.

Она не задавалась вопросом, как чувствует себя человек, которого после долгих лет, проведенных в заключении, вдруг выпустили на свободу. Валентина увидела, как живут люди за стенами свинарника. Собственно, она это знала по радиопередачам. Теперь рассмотрела во всем многообразии красок и так близко, что казалось — можно дотронуться рукой.

Она и раньше не могла понять, куда ее молодые торопятся. Что хотят поймать. Сама она признавала лишь деловые походы и деловые поездки. Поэтому была благодарна, когда единственный сын приглашал:

— Поехали, мать, в магазин.

То были короткие передышки. Радостные мгновения, которых хватало лишь на то, чтобы выбрать самые необходимые вещи. Ей не надо было ничего. На что тратить деньги, решали сын с невесткой. Валентина для детей не скупилась. Пусть строятся, покупают машину, пусть обставляют комнаты полированной мебелью. В конце концов — пусть носятся по белу свету, раз уж неймется им увидеть все страны. Она сглотнула горький комок — глупо, однако, уплывают денежки. Но сын есть сын, да и невестка — грех жаловаться. Ладно уж, хотят бегать — на здоровье, появятся детишки, придется дома сидеть.