А мы стали прикидывать: на этих финских банях все равно далеко не уедешь. Перешли опять на старую латышскую баньку. Гости — ох да ах! В полном восторге, не нарадуются пару в бревенчатом домике. Председатель с веником самолично обслуживает гостей. Переворачивает, как блины, и нежно стегает — чах, чах, чах!

В стене, что отделяет предбанник от парилки, вышиблен сук. Осталась дырка. Я должен ловить момент, когда гость вот-вот испустит дух. Врываюсь в парилку с двумя ведрами холодной воды. Одно — шлеп! — на полок. Другое — шлеп! — на председателя, плеснул из шайки на камни, и вон.

Так действовать я должен, когда на полке товарищ с супругой. И если супруга одна. Когда приезжает товарищ один, прислуживает Иреночка. Она тоже в простыне. Только обмотка начинается не с лопаток, как у меня, а чуть выше груди. На бедре, как у нас, кусок янтаря. Зато простыня накинута так элегантно, что не поймешь — есть под ней еще что-нибудь или нет.

Председатель наказал Иреночке часто не показываться. Первый раз — плеснуть водички. Второй — добавить за столом закуски. А в третий — просто проскользнуть мимо. Когда гость еще не пьян, но уже и не трезв.

Если присутствует супруга, то действовать должен я. Делать это надо ненавязчиво. Потупить очи. Показывая этим самым, что тело ее, хоть и в купальнике, свело тебя с ума. В приезжем госте надобно поддерживать тонус — дескать, при виде его жены все падают в обморок.

Сложнее, когда приезжает супруг без супруги, но с подругой. А еще хуже, если супруга явится не с супругом, а с другом. Тогда мы с председателем как на иголках.

Руководители других хозяйств, черти окаянные, тоже не дремлют. Наш сосед к старинной латышской мыльне пристроил комплекс отдыха. Но и у нас с председателем хватает извилин. Взяли да соорудили персидский вариант. Не слыхал? Медовой баней прозвали.

Та же самая латышская каменка. Но есть кое-какие секретики. Не так жарко, как в финской бане, и пот легче отделяется.

Цикл длится три часа. После каждого тура отдых. Все заворачиваются в простыни, ложатся и философствуют. Чуть прилегли, включаю свой агрегат. То бишь — маг! Уже заранее разведано, кто что любит. Пожилому романтику крутим венские вальсы. А если нравится Раймондик — пожалуйста, у нас его навалом.

Самый интересный второй тур. Берешь из блюда мед и обмазываешь все тело с головы до ног. Уходит на это примерно грамм пятьдесят. У кого грудь волосатая — восемьдесят.

Если пожаловали товарищ с супругой, намазывает председатель. Если одна супруга или просто подруга, у которой неизвестно, есть муж или нет, намазываем вдвоем с председателем. Почему б нет.

Если приехал супруг без супруги, то намазывает Иреночка. И позволяет языком дотронуться до своего мизинчика.

Как второй тур закончился, снова простыни. После третьего то же самое. Теперь надо лежать и смотреть в потолок. Я соорудил одно приспособление, чтобы можно было на потолке диапозитивы демонстрировать. О чем? Как идут у нас дела в колхозе.

Скажу прямо — нелегко.

Иду пастбищенской тропой вдоль перелеска. Навстречу Рейнис Раюм. Кепка насажена на лоб, чтобы солнце не слепило глаза. Руки в карманах брюк. Знать, вышел просто так, никуда не торопится. Левой рукой поднимает картуз. Незанятые пальцы почесывают затылок. Считай за приветствие — чего зря тратить слова.

— Хорошо, что встретил тебя.

Звучит так, будто Рейнис специально вышел искать меня. Хотя о моем прибытии он не мог знать — я только вчера вечером.

Рейнис Раюм начинает с рассуждения:

— Так уж оно устроено: у старого ум — что у малого. Видать, есть на жизненном пути место, с которого начинаешь вышагивать назад, обратно к рождению. В детство я еще не впал, а до своих младых лет, поди, добрался. Вот и приглашаю тебя на свою свадьбу. Ты ведь почти что нашенский. Я решил соединиться с Дзидрой.

Затылок почесан, кепка нахлобучена. Только теперь Рейнис подает руку. Наверно, спохватился, что год не виделись.

В кармане у меня традиционная четвертинка. С давних пор это норма для наших встреч, забористое добавление к изготовленному самим Рейнисом домашнему пиву.

— В будний день нечего нализываться, — нет-нет да напомнит Рейнис.

Сегодня не праздник и не последний день уборки картофеля.

— Нашлась бы у тебя конфета-другая, могли бы и тут выпить. А потом добавили бы сверху пивка.

Конфетами я не запасся. Не закуска для матерого мужика.

— Ну, тогда сходим на лужайку. Иной раз смородиной закусить даже лучше, чем салом.

Он шагает впереди. В клетчатой сорочке за три рубля и в серых суконных брюках. Еще весьма осанистый. Если смотреть со стороны, старость выдают лишь серые пряди и правая нога, которую он чуть подволакивает.

Молчим. Рейнису не по душе беседа на ходу. Успеем наговориться, когда присядем. Лужайка в летний зной выглядит как уголок хорошо ухоженного парка. Мшистым полянкам и траве жара нисколько не во вред. Зелень до того свежа, что мигом снимает усталость.

Рейнис достает четвертинку, зажимает в пальцах светлый хвостик, не спеша раскупоривает.

— Вот это вещь!

Рвем красные ягоды. Куда приятней пресного лимонада. Кусты смородины выстроились мал мала меньше, словно дети-погодки.

— Пятый совсем поземыш, а вон укоренился, — говорю я, чтобы завязать беседу.

Рейнис долго глядит, как муравей тягается с сосновой иглой.

— Последний куст. Больше сажать не стану. Осенью перебираюсь в Озолгале. Здесь пройдет мелиорация. Если во дворе выроют канаву и вспашут лужайку сосняка, что мне тут делать?

Говорит он не столько мне, сколько самому себе.

— Третьего дня прибирал я барахло. Нашел книгу про Жолио-Кюри. Про то, как он в войну спасал бутылку с тяжелой водой. Прочитал, но почему-то нигде не нашел, можно ли такую воду употреблять. Запить ею, к примеру, стаканчик водки.

Это намек, что в довершение не мешало бы пропустить по кружке пива. Раюм прячет граненый стакан обратно в куст. До следующего раза.

Мы идем на хутор «Зетес». Думаем каждый о своем. Не исключено, что об одном и том же — о холодном и пенящемся пиве.

Парит. В Заливе ни дуновения, ни звука. Я трачу деньги на дорогу, чтобы найти тишину, а Раюм сажает последний куст смородины, чтобы покинуть ее. Похоже, будущим летом не с кем будет распить четвертинку. Когда идешь к Жанису или Андрею, нужно брать с собой пол-литра… Кто знает, может, через два-три года вообще не к кому будет приезжать. Не возбраняется, конечно, разбить палатку на берегу. Однако если нет парного молока и на сковороде не шипит кусок копченого сала, чего-то не хватает. Но кто тут будет жарить и доить? Кто накроет суровой льняной простыней соломенный тюфяк на старинной деревянной кровати? Те, у кого хватит сил, переедут в Озолгале. Другие разбредутся кто куда. Оставшиеся мало-помалу перемрут.

Исчезнут с лица земли купы деревьев и заросшие ольхой канавы. Не останется тропинок, которые связывают соседа с соседом. Высохнет омут, где перед восходом солнца плещет большая щука.

На речных берегах посеют хлеба. Будет цвести рожь. Воцарится еще большая тишина. Не останется ни обитателей Залива, ни их очагов. И я не смогу простить себе, что не рассказал о том, как они уходили. О приходе нового — еще успею. В Озолгале строится поселок. Там концентрация, специализация. Жизнь бьет ключом, гудит, пульсирует. Словом, идет индустриализация.

Когда подолгу крутишься в Министерстве сельского хозяйства и в прочих конторах, колесишь в вечной спешке, подсаживаясь в легковушки к председателям колхозов, — тянет наведаться в Залив. Тут лучше всего удается мысленно оглядеться и соизмерить то,

             что было,

             что пока существует