Лёгкое покашливание прерывает нас, и мы отскакиваем друг от друга, пытаясь скрыть, что только что произошло. Я мысленно матерюсь. И на то, что нас прервали, и на нашу реакцию. Нам никогда не было просто вместе, ведь на нас направлено столько пар глаз. И у нас никогда не будет такой роскоши, как время только для нас двоих. Ну, мне так кажется. Пора начинать привыкать.

— Ваше величество, — произносит Джондар, глядя куда угодно, но только не нас с Коном. — Ваше высочество. Мы готовы.

— Ты идёшь со мной? — я уже знаю ответ.

— Да, — говорит Кон прежде, чем Джондар успевает открыть рот. Внезапно я понимаю, почему Джондар всегда участвует в вылазках. Кон выглядит виноватым. Стоит мне нахмуриться, как он бросается объяснять: — Я попросил его. Я хочу, чтобы ты была в безопасности. Не спорь.

И не собираюсь. Вслух, по крайней мере. Так вот что стоит за всем этим. Про себя я ругаю его, на чём свет стоит, и Джондара тоже, но Кон же антейм. Так что я ничего не могу с этим поделать.

Кон тоже может хитрить, и я даже не предполагала такой вариант. Ни на секунду.

***

Мы выжидаем в тени широких дубов, прячась в кустах. Как я уже говорила, засады — это ужасно. Но что ещё нам делать? У нас нет тактических преимуществ, необходимых для открытого сражения. Пока нет.

Нападение начинается внезапно и быстро, как только караван с боеприпасами появляется в поле зрения. Там есть пленники, их больше, чем раньше, и многие из них в плену уже давно. Они истощены от голода и тяжёлой работы, в глазах застыло отчаяние. Когда они замечают нападение, вместо того чтобы испугаться, разбежаться или начать бороться, они просто стоят на месте или беспомощно припадают к земле. Словно они не могут поверить, что это всё на самом деле. Словно внутри них ничего не осталось.

Я бросаюсь в бой с ближайшими пехотинцами — тремя мехами и их бледными хозяевами, которые свирепо отбиваются. Мы ещё не сталкивались с такими отрядами. Энергичными и опасными. Им есть, что показать. Мехи под их командованием налетают на антейцев, безостановочно стреляя. В них встроено больше оружия, чем обычно. Стражники по обе стороны от меня падают под градом пуль, и я уворачиваюсь в сторону. Поцарапавшись о землю, я нахожу укрытие за валуном и пытаюсь собраться. Земля дрожит. Они идут. Я точно знаю, они идут.

У страха в моём горле металлический привкус. Я перезаряжаю оружие и бросаюсь навстречу тому, кто первым спешит ко мне. Где все остальные? Где Том? Неважно, всё это сейчас не имеет значения. Нужно думать только о себе, иначе я труп. Огонь от выстрела опаляет воздух над моей головой, врезается в ближайшее дерево и с треском ломает его пополам, оставляя дым на месте разлома. Я говорю себе подождать. Нужно подождать.

Я вылетаю из укрытия, стреляя в меху, пока он не падает замертво. Ещё один появляется за ним, и я стреляю вновь. Безрезультатно. У него есть свой собственный щит. Никто не даёт мехам свои щиты. С чего бы? Их же считают мусором. Но этот другой. Опасный. Это всё неправильно. У скольких из них есть щиты?

Это ловушка.

Осознание обрушивается на меня. Я замечаю признаки, указывающие на человека, которым он был раньше, до того, как в него вживили все эти импланты. «Он был так молод», — думаю я с некой рассеянностью и отстранённостью. Видимо, мой разум уже смирился с тем, что я здесь бессильна помочь.

Меч возникает ниоткуда. Он дырявит грудь мехи насквозь, вырезая внутренние органы и электронные схемы, жестоко и действенно. Меха падает грудой плоти и металла, а за ним стоит Джондар. Не колеблясь, он хватает меня за руку.

— Скорей, нам надо собраться.

У меня нет времени спорить или задавать вопросы, и я просто ковыляю за ним. Том выкрикивает что-то, когда замечает нас, и меня тут же окружают. Безопасность. Я замечаю, как Джондар вновь бросается в атаку, вооружившись этими нелепыми мечами, которые мне показались игрушкой в бою против защищённых мех.

Но у щитов всё-таки есть слабость. Они не выдерживают удара антейской стали. Я делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и отыскиваю глазами бластеры и плазморужья. Современное оружие, не какое-то там старьё.

Сколько мечей мы можем получить? Надо попросить Тома заняться этим при первой же возможности.

Сражение, если это можно так назвать, вскоре подходит к концу. Я смотрю со стороны на поле боя, когда мы закругляемся. Отброшенные назад, гравианцы сражаются активно, но всё же не так мощно, как антейцы, горящие желанием помочь своим людям.

Я нахожу Джондара, который сел на землю и вытянул ноги перед собой, переводя дыхание или задумавшись о чём-то.

— Спасибо, — говорю я. Он поднимает на меня взгляд, полный удивления. — Ты спас меня.

— Я… Ну разумеется. Это мой долг, принцесса.

Долг, конечно. Как я могла подумать иначе? Вздыхаю.

— Потому что он попросил тебя об этом. Тебе не нужно ничего мне доказывать, Джондар.

Его лицо омрачается, он застывает.

— Потому что он любит тебя.

А не его. О предки, я не это имела в виду. Я вижу мучение, исказившее его лицо. И говорю, хотя не должна бы:

— А ты любишь его.

Мир словно бы перестал вращаться. Джондар поднимается на ноги.

— Я спас тебя, потому что ты была в опасности, Бел. Потому что ты нужна нам.

И на этих словах он уходит прочь. Я сомневаюсь, стоит ли мне пойти за ним. Мне нужно научиться держать свой тупой рот на замке. Я просто идиотка.

Пленных освобождают, но я подозреваю, что они этого почти не замечают. Психологическая травма видна на всех их лицах. Их ужас и шок находятся за пределами нашего понимания. Где их держали и куда везли? Если они оказались непригодны для работы, то почему их просто не зарезали? Даже думать об этом не хочу. Я прохожу вдоль каравана, пока мои солдаты разбирают полезное снаряжение и провиант, а я пытаюсь помочь тем, кто уцелел.

И затем один голос привлекает моё внимание среди прочих.

— Принцесса? Принцесса Беленгария? Пожалуйста!

Мои ноги приросли к земле, я не могу пошевелиться, не могу поверить в то, что слышу.

Элара? Этого не может быть. Элара мертва. Она должна была умереть, потому что иначе…

— Принцесса, пожалуйста!

Я резко бросаюсь на звук этого голоса, обходя кибитку, срывая ткань и рассматривая пустые лица. Мои ноги подкашиваются, я хватаюсь за прутья решётки, чтобы удержаться на ногах.

— Элара? Где ты? Элара!

Это она. Это должна быть она. Я знаю её голос. Я не могу поверить, что мы просто сдались, поверив, что она мертва. Всё это время мы думали, что…

Я нахожу её в одной из клеток, избитой, изувеченной, её лицо почти невозможно узнать. Солдаты помогают открыть дверь, и Элара карабкается ко мне. Я крепко сжимаю её в объятиях, и Элара рыдает от облегчения. Без слёз, отчаянно вздрагивая, словно всхлипы рвут её изнутри.

— Я ничего им не сказала, ваше высочество. Я ничего им не сказала. У них была эта штука, эта кошмарная штука. Но я ничего им не сказала.

Это чудо. Мы потеряли её, но вот она здесь, вернулась, как посланница с того света от призраков всех тех, кого мы потеряли. Одна жизнь спасена. Один человек вернулся к нам. Я прижимаю её к себе, слёзы ручьём текут по моим щекам.

— Мне жаль, — всё, что я могу ей сказать. — Мне жаль.

Джондар прибегает с дальнего конца каравана, где он наблюдал за разгрузкой скудных медицинских запасов. Он резко останавливается — лицо белое, как мрамор, руки вздрагивают, словно он пытается что-то схватить, но не может дотянуться.

— Элара? — шепчет он.

Она вскрикивает и отскакивает от него, прячась за моей спиной и рыдая.

— Всё в порядке, — говорю я ей. — Это всего лишь Джондар. Ты в безопасности, Элара. Ты с нами.

Но Элара только бормочет что-то, и не успокаивается, пока Том не уводит Джондара прочь.

— Мы пойдём домой, — спокойно говорю ей, но она просто сидит на месте в своих лохмотьях и дрожит. — Всё будет хорошо, Элара, вот увидишь.

Но Элара не хочет или не может ответить.