Ее разбудил нарастающий знакомый рокот. В безоблачном небе, быстро приближаясь, снижался самолет. Вот он распластался в вираже, блеснул серебристыми крыльями и пошел на посадку. Отбежав в сторону, Аня легла на снег и раскинула руки, изображая посадочный знак.

Точно рассчитав, пилот красиво приземлил самолет рядом с ней, подрулил и выключил мотор. Из кабины вышли двое.

— Сашка! Какой же ты молодец, что так быстро меня нашел! — обрадовалась девушка.

— Чего же тут искать, ты сидишь точно на трассе, — улыбнулся командир звена. — Что у тебя случилось?

Аня объяснила, почему отказал мотор. Прилетевший с Черкасовым техник тотчас направился к ее самолету.

— Рассказывай, как здесь ночевала? — поинтересовался Саша и, внимательно взглянув на нее, рассмеялся.

— Чего хохочешь? — обиделась девушка.

— Ой, Кнопка! Посмотрела бы сама на себя, какая ты закопченная и грязная!

— Тебе хорошо смеяться, а меня с баранами чуть волки не сожрали, всю ночь отгоняла! Теперь такая голодная, что сама бы целого волка съела, — тараторила Аня.

— Да что же я стою, как истукан! — Саша подбежал к своему самолету и вытащил из кабины термос с пакетом. — Вот твои любимые бутерброды и какао. Кушай, а то ослабеешь, пожалуй, еще не долетишь до аэродрома.

— Спасибо, Саша, теперь долечу. — Девушка с аппетитом принялась за еду.

Пока Аня завтракала, Черкасов внимательно осмотрел снег, испещренный волчьими следами, затем подошел к девушке и, серьезно взглянув на нее, сказал:

— Молодец, Кнопка! Как сумела отбиться?

— Ладно, Саша, — махнула рукой Аня. — Лучше расскажи, что вчера было в клубе?

— Какой там клуб! — возмутился Черкасов. — Мы с командиром отряда всю ночь по телефону звонили. Все районы на ноги подняли!

— Зачем же ты беспокоился? — усмехнулась девушка. — Шел бы лучше танцевать.

Саша молча встал, взял Аню обеими руками за голову и, глядя в ее широко открытые глаза, сказал:

— Чумазое мое сокровище! Неужели до сих пор не понимаешь, как ты мне дорога! — Потом, бросив быстрый взгляд на возившегося у мотора техника, нагнулся и крепко поцеловал ошеломленную Кнопку в пухлые губки.

Два самолета, взметая клубы снежной пыли, подскакивая и хлопая лыжами по застругам, с ревом оторвались от земли и понеслись над степью.

Ярким пламенем промелькнула в кустарнике перепуганная лисица. Но вскоре успокоилась, высунула из зарослей мордочку и долго смотрела, как летящие рядом самолеты постепенно превратились в чуть заметные точки и, наконец, растаяли в голубом сиянии зимнего неба.

Долговязый, черный, как жук, Иван Сидоркин всегда и везде горел. Горел он и в переносном и в буквальном смысле этого слова.

Летая зимой на маленьком открытом самолете, Иван настолько замерзал, что его смуглое лицо принимало фиолетовый оттенок, а конечности переставали сгибаться. Его не спасали ни меховой комбинезон, ни мохнатые унты, ни зимний шлем с подшлемником. Теплолюбивый одессит, жестоко страдая от холода, проклинал судьбу, забросившую его в эти неприветливые края.

Вывалившись кое-как из кабины самолета, он со скрипом расправлял застывшие руки и ноги, а затем, когда появлялась способность передвигаться, мчался поближе к огню и теплу.

Попытки быстро отогреться зачастую приводили, в лучшем случае, к потере какой-нибудь части одежды. А в Усть-Каменогорске, усевшись на недавно истопленную плиту, Иван подпалил не только меховой комбинезон, но и еще кое-что.

Вылетая как-то на ночевку в Самарку, он забыл взять с собой подогреватель для мотора. Нимало не смущаясь, Иван наутро «реквизировал» у местного населения четыре примуса, заправил их бензином, разжег и, подвесив на проволоке к цилиндрам, стал греть мотор. Кончилась эта «рационализация» тем, что один из примусов вспыхнул. Спасая самолет от пожара, Иван лишился моторного чехла и рукавиц.

В Зайсане, разводя костер, он плеснул в огонь «капельку» бензина и спалил брови, ресницы, а что всего досаднее — первые, недавно отросшие усы.

Горел Иван не только от огня. Слоняясь как-то вечером по городскому парку, он заметил молодого человека в летной форме. Сидя на скамейке между двумя девушками и оживленно жестикулируя, авиатор рассказывал что-то увлекательное. Девушки слушали, испуганно ахая и широко раскрыв глазки.

Любопытный одессит заинтересовался: кто бы это мог быть? Подойдя поближе, он с удивлением признал в рассказчике аэродромного конюха Алексея. Глаза Ивана загорелись. Такой случай представляется редко. Обойдя потихоньку скамейку, он притаился позади нее в кустах и стал подслушивать разговор.

Ничего не подозревавший Алексей продолжал «травить»: «…Вдруг самолет сорвался в штопор! Я его вывожу и так, и этак, а он не выходит, все штопорит! Высоты уже мало. Ну, думаю, врежусь в шар земной и — конец!»

В это время из-за скамейки послышался ехидный совет:

— Леша! А ты бы его кнутом, кнутом! Как свою кобылу. Глядишь — и перестал бы штопорить!

Подвыпивший парень не мог спокойно перенести такой позор и набросился на Ивана с кулаками. За учиненный дебош оба попали в милицию, а на другой день Ивана надолго отстранили от полетов. Так он «погорел» без огня.

А однажды Иван вовсе пропал.

В этот день погода с утра начала портиться. По хмурому небу неслись клочья туч. Плач-гора плотно надвинула облачную шапку. В воздухе плясали редкие снежинки. Все это предвещало наступление длительного ненастья. Утром, уходя с поста, сторож аэропорта дед Тютюнников предупредил пилотов:

— Плохая будет погодка, сынки. Всю ночь слушал, как горы пели.

Однако, посоветовавшись с синоптиками, командир решил выпустить Ивана Сидоркина на Зайсан. Нужно было доставить почту и нарочного со срочной корреспонденцией.

— Пота-арапливайтесь, Сидоркин, пока погода не испортилась. Ка-албинский хребет открыт, а там ра-авнина. Если будет плохо — не лезьте, возвращайтесь на-азад или садитесь в Са-амарке. Поняли? — инструктировал Ивана командир. Он немного заикался и, чтобы сгладить речь, растягивал букву «а».

— Понял, товарищ командир, все будет в порядке! — отрапортовал Сидоркин и побежал на вылет.

Перевал на Калбинском хребте, названный пилотами «Пронеси, господи» за вечную зверскую болтанку и неустойчивую погоду, был еще открыт. Синоптик рассчитывал, что Иван успеет добраться до Зайсана раньше, чем погода окончательно испортится. И все же, несмотря на его предположения, вскоре после вылета Сидоркина аэродром Зайсан закрылся из-за метели, а вслед за ним закрылась и Самарка.

Ругая на чем свет стоит провравшегося синоптика и самого себя за то, что ему поверил, командир до самого вечера «не слезал с телефона», вызывая населенные пункты по трассе полета.

Но все было бесполезно. О самолете никто ничего не знал.

Двое суток бушевала пурга. Двое суток ветер выл и бесновался, наметая в уровень с крышами сугробы, яростно бросаясь хлопьями снега. Все это время командование маленького авиационного подразделения обзванивало поселки в поисках пропавшего самолета. Всех поставили на ноги. Но Ивана нигде не было, он как в воду канул.

Метель стихла ночью внезапно, так же, как и началась. Утром для розысков с воздуха, подготовили четыре самолета. Командир вылетал первым. Отдав последние распоряжения, он запустил мотор. В этот момент из дома аэропорта, размахивая красным флажком, выбежал диспетчер.

— Командира к телефону! Срочно! Вызывает Тополев Мыс! — крикнул он.

На другом конце провода что-то глухо хрипело. По линии гремела трансляция. Храбро бросая вызов зиме, сопрано утверждало, что «у нас в садочке розы расцвели».

— Черт знает, что такое! — не выдержал командир. — Ка-акой это идиот включил трансляцию?! Девушка! — надрывался он. — Я ничего не слышу? Дублируйте разговор.

Телефонистка взяла на себя роль посредника.

— С Тополева Мыса сообщают: на озере показался самолет, — сказала она.