- Мне мама запретила. "Хоть что-нибудь, хоть пустяк, все равно, говорит, не бери. Не обязывайся".

- У тебя умная мама! - хвалит Люся Сущевская. - "Не обязывайся"! Можно, я это слово запишу?

- Пожалуйста... - сконфуженно разрешает Соня. - Только не пиши, что это я рассказала. Что это моя мама...

- Нет, нет! - успокаивает ее Люся. - Мне просто это слово понравилось, я его запишу. "Не обязывайся"! Моя мама тоже часто говорит: "Ничего у богатых брать не смей!" Только, Соня, ведь мы-то здесь не богатые, мы свои. И мы друг от друга принимаем, угощаем одна другую.

На большой перемене Соня вместе со всеми пансионерками уходит завтракать в институтскую столовую.

Все мы сегодня какие-то кислые. Я - из-за Сониных тайн.

Другие - из-за того, что я кислая. А у Люси Сущевской, мы это чувствуем, еще какая-то своя неприятность. Вчера она была веселая, обещала сегодня угостить нас шоколадом, а не угощает!

- Да-а-а, - вдруг говорит Люся, - от богатых добра не жди. Они все жадины!

Помолчав еще с минуту, Люся неожиданно выпаливает:

- Девочки, простите меня! Я вас обманула...

- Ты - нас ?

- Ну да! Кто обещал вам плитку шоколада? Я вчера обещала. И обманула. Как последняя шаромыжница!

Слово "шаромыжница" кажется нам смешным, неожиданным.

Мы смеемся, и сама Люся громче всех.

- Понимаете, - говорит она уже обычным своим веселым голосом, - мне вчера должны были заплатить за урок за целый месяц: пять рублей!

- И не заплатили? - сочувственно ахает Катенька.

- Обманули, шельмы! Я готовлю в гимназию дочку кондитера Кохановского. У них при кондитерской еще и кафе. Урок шикарный. Пять рублей в месяц заниматься с девочкой ежедневно по часу. Как прихожу - сейчас мне подают стакан "бялой кавы" (кофе с молоком) и миндальное пирожное. Пирожное, правда, чуть с черствинкой - вчерашнее пирожное; подавать его посетителям кафе сегодня нельзя, - но все равно я довольна.

Выпиваю "бя'лу ка'ву", а пирожное уношу с собой в бумажке.

Вечером съедаем с мамой пополам. Все чудно, правда? Ну, а вчера... Люся на секунду запинается, потом говорит сердито и мрачно. - Вчера оказалось, что кондитер Кохановский - скважина, сквалыга, выжига, хапуга! Вот он кто!

- Не заплатил за уроки?

- Заплатил! - с презрением говорит Люся. - Заплатил, но вычел из пяти рублей стоимость двадцати шести стаканов "бя'лой кавы" и двадцати шести миндальных пирожных. И еще говорит: "Я вам по своей цене считаю товар - не так, как посетителям кафе: пирожные считаю вам по три копейки за штуку, бя'лу ка'ву по пяти копеек за стакан". Ну, и...

- И что?

- И все!.. Принесла я маме вместо пяти рублей два рубля семьдесят пять копеек.

- Мама огорчилась? - спрашивает Маня.

- А ты как думала? Ведь мы на эти пять рублей рассчитывали. Мама работает просто рук не покладая. Прислуги мы не держим, а у нас два квартиранта, жильцы, да еще троих столовников обедами кормим. Мама все сама: и на базар, и полы моет, и одежду чистит, и в комнатах прибирает, и обеды стряпает, и посуду моет. А платят они все - гроши, да еще сегодня есть они у нас, эти жильцы и столовники, а завтра - фью, ни одного! Вот мои десять рублей в месяц - за два урока (у меня еще и второй урок есть), - они нам во как нужны!

- Твоя мама... плакала вчера? - неожиданно спрашивает Соня.

- Немножко побрызгала... - В голосе Люси звучит чуть насмешливая нежность. - Мама у меня как ребенок. Поплакала, перебрала всех покойников: "Видел бы это твой бедный папа!

Знал бы это твой бедный дедушка!" Потом подумала и сказала:

"Уж если нужно, чтобы кто-нибудь был поросячья душа, так пусть лучше будет этим твой кондитер Кохановский, а не мы с тобой!" Потом села за пианино, заиграла, запела: "Он уехал, жених - он в чужой стороне!.." А уж вечером, когда я спать легла, мама поцеловала меня: "Не горюй, дочка! Совесть у нас чистая, живем честно, трудимся, никаких благодетелей в плечико не целуем!.."

Кто-то спрашивает:

- А как же с кондитером Кохановским? Будешь давать уроки его девочке?

- Конечно! Только уж "бя'лу ка'ву" я пить отказываюсь. Ну, а пять рублей в месяц - это деньги!

Глава одиннадцатая. НОВЫЙ ЗНАКОМЫЙ - АНДРЕЙ КОЖУХОВ

Утром, когда мои ученики Разин и Шнир, окончив урок, уже собирались уходить, Степа Разин нечаянно выронил какую-то книжку. Она упала прямо ко мне на колени. Упала в раскрытом виде - как мы говорим: "раззявившись". Обложка отогнулась, и я прочитала заглавие: "Сборник задач и примеров по алгебре.

Шапошников и Вальцев". Обыкновенная книжка, как все учебники, в простом бумажном переплете: по черному полю, словно "мраморным узором", набрызганы цветные кружочки. Такие переплеты на всех наших учебниках; разница только в цвете этих пестрых кружочков.

Я равнодушно отдала книжку Степе Разину.

- Знаете эту книжку? - спросил Шнир.

- Еще бы! Мы по ней задачи решаем. Тоска!

Разин и Шнир почему-то весело переглянулись, даже рассмеялись.

- Азорка... - сказал, по своему обыкновению, Степа. - Азорка, а?

- Конечно! - одобрил Шнир его невысказанную мысль. - Покажи ей, что это за "тоска". Пусть она знает!

Степа Разин откинул первые страницы задачника Шапошникова и Вальцова, а там началась новая книга.

С. Степняк-Кравчинский

АНДРЕЙ КОЖУХОВ

Я уже раньше слыхала, и не один раз, что революционные книжки, запрещенные правительством, нарочно переплетают таким образом, чтобы их нельзя было распознать с первого взгляда. И про книжку "Андрей Кожухов" я тоже слыхала. Все читавшие ее говорили о книжке с восторгом. Но сама я еще ни разу ее не видала.

- А можно... - говорю я просительно, - можно мне прочитать эту книгу?

- Конечно! - отвечают они в один голос.

- Читайте на здоровье! - поощряет меня Степа. - Понравится - мы вам еще и другие принесем.

- Н-н-но! - добавляет Шнир, подняв предостерегающе указательный палец. - Это ведь... вы знаете?

- Знаю, знаю! - понижаю я голос. - Это запрещенная книжка, да?

- Да. Это книжка из "летучей библиотеки". Мы можем дать вам ее на двое суток. Послезавтра утром, когда мы к вам придем на урок, книжка должна быть прочитана. На эти книги большая очередь. Люди ждут по нескольку недель, пока книга освободится!

- Я прочитаю. Успею.

- Плата в "летучую библиотеку" пять копеек в сутки.

И еще: про то, что книжка у вас, не надо никому говорить. Если кто ее у вас увидит, если спросят, ст кого вы ее получили, что вы ответите?

- А я отвечу: "Нашла. На улице подобрала".

- Правильно! - одобряет Степа. - Ну и, конечно, ее надо спрятать получше. Чтобы ее не увидали всякие жук и жаба.

- Не беспокойтесь, спрячу.

- Все-таки, - настаивает Шнир, - извините меня, но я бы хотел собственными глазами увидеть, куда вы спрячете эту книгу. Пожалуйста, покажите!

Хор-р-рошо! Сейчас они увидят, какая я толковая и осторожная. О, я спрячу книгу очень ловко и хитро. Сейчас, сейчас увидите!..

Я заворачиваю драгоценного "Андрея Кожухова" в старую газету. Иду к печке, открываю заслонку. Уютно - и незаметно! - укладываю книгу между дровами, приготовленными Юзефой для топки. После этого оборачиваюсь к моим ученикам. Ага, что скажете?

А они смеются. Весело, от души...

Странные какие-то парни. Что тут смешного? Я даже немного обижена.

- ПЫ ке обижайтесь, - словно угадав мое настроение, говорит Шнир.- Мы вовсе не над вами смеемся. Только я, знаете, перевидал в жизни много обысков. И полиция с жандармами почему-то всегда ищут нелегальщину первым делом - в печке.

- И вообще в печке держать опасно, - объясняет Степа. - Даже и без всякого обыска может приключиться беда: придет ваша Юзефа - сердитая дама! - ничего не заметит, затопит печку... Фью-ю-ю! Пропала книжка!

Против этого, конечно, не поспоришь. Но куда же засунуть заветную книжку? Наконец меня осеняет. Иду к Юзефе, объясняю ей, что, вот, эту книжечку надо спрятать от полиции. Полиция ее ищет, хочет отнять. И все: этого объяснения для Юзефы достаточно.