Но есть у нее и другие темы:

- Вce мои несчастья - а я несчастна, о, как я несчастна! - начались с серебряного черепа. Да, да! На одной великосветской охоте, в имении нашего друга, графа Ратенау фон Цурлинден, я упала с лошади и повредила голову. Мне сделали операцию:

поставили серебряный череп... И вот тут, тут случилось это: мой Манфред приревновал меня к императору Вильгельму! Потому что император Вильгельм... ну, вы меня, конечно, понимаете?., неравнодушен к женской красоте, к хорошеньким женщинам. О, императрица Августа-Виктория меня ненавидит! Можете мне поверить, она меня ненавидит!..

Когда такой любовно-великосветский бред лопочет жалкое существо, похожее на сморщенную, больную обезьянку, это очень тяжело слушать.

К счастью, меня выручает Гриша. Когда я начинаю уже задыхаться от излияний фрейлейн Конни в темном коридоре, появляется Гриша и говорит мне изысканно-любезно:

- Нам пора идти. Нас ждут.

Таков музей-паноптикум дома Бурдесов. Мадам Софья (она же Зося), Жозька, фрейлейн Конни - это мрачные его экспонаты. Но, кроме них, есть еще те, кого Гриша Ярчук называет "миляги".

Это прежде всего наши ученицы Таня и Маня - добрые, ласковые, несчастные девчонки. Когда на мать "находит" и ее психопатическое состояние обостряется, девочки в ужасе прячутся от нее. Был случай, когда я увела девочек к нам. Они провели у нас целый день: обедали с нами, готовили уроки, читали книжки. Вечером за ними пришла служанка. Девочки уходили от нас неохотно, с сожалением. "У вас - тихо..." - сказала младшая, Маня, и вздохнула.

Другой "миляга" у Бурдесов - отец. Застенчивый, несчастный человек. Обожает своих девочек, болеет за них душой. Увела я тогда девочек по его просьбе. Придя к ним на свой ежедневный урок, я застала его и обеих девочек в подъезде. Сверху доносились раскаты ругани и проклятий, изрыгаемых Софьей Бурдес по адресу мужа и дочерей. В дверях штаба бригады толпились любопытные: писаря, вестовые, прислушивавшиеся к этому, как к эстрадному представлению. Всякий раз, когда Зося проклинала мужа и дочерей особенно хлестко, среди любопытных раздавалось хихиканье, а девочки крепче прижимались к отцу и прятали от стыда лица в складках его шубы. Увидев меня, отец попросил увести девочек к нам. Для этого он и увел их из дому и вместе с ними ждал моего прихода. Он попросил меня взять девочек "на часок-другой", не глядел мне в глаза, стыдясь за жену.

- Вы же знаете наше несчастье... - сказал он.

Папа считает, что с медицинской точки зрения мадам Бурдес не душевнобольная (вот фрейлейн Конни - та, по-видимому, психически ненормальна). Если бы у мадам Бурдес не было ее богатства, если бы она была вынуждена ходить на поденную работу: стирать белье, мыть полы, выносить помои, для того чтобы прокормить своих голодных детей, - она, конечно, не была бы добрее, но на то, чтобы психовать, у нее просто не было бы времени. Но такая, как сейчас, она - зажравшаяся, зажиревшая богатейка, уверенная в том, что за свои деньги она может купить всех и вся, упоенная своей властью над швейцарихой, дворником, служанками, конторщиками, над дочерьми и мужем. Если бы она хоть раз встретила настоящий отпор ("Грешный человек, - сказал папа,- я это всегда говорю ее мужу!"), она бы еще, пожалуй, несколько присмирела. А от безнаказанности ее злое самодурство только разрастается. Трудно даже сказать, до чего оно может дойти.

Девочки мягкие, безвольные - в отца. Мать губит их не только тем, что они растут в страхе и побоях, но и впрямую: уча их лености, барству, презрению к людям услужающим. Как-то во время моего урока Таня принесла себе из кухни стакан воды - ей хотелось пить.

- Это еще что за глупости? - заорала на нее мать. - Что, у нас прислуги нет? Прикажи - тебе принесут!

В тот же день, видя, как Маня сама застегивает крючком пуговицы на своих ботинках, мать оборвала и ее:

- Прикажи горничной - она сделает!

Я была в этот день злая и сказала, что мама запрещает нам, детям, пользоваться услугами горничной: мы сами приносим себе воду или чай, сами стелем свои кровати, сами застегиваем пуговицы и так далее.

Мадам Зося посмотрела на меня своими злыми глазами и сказала:

- Что ж... Кто к чему привык! Ьаша мамаша, наверное, выросла в бедности. Она и вас приучает.

- у ОТЦа моей мамы, - возразила я, - был полон дом прислуги, да еще два денщика и кучер!

- да? Вот как? - спросила мадам Зося с сомнением.

- Да. Так!- отрезала я. - Мой дедушка был действительный статский советник, значит, полный генерал.

- Еврей- и генерал? Он что же, выкрестился?

- Нет, конечно, нет! Это было при Александре Втором - тогда это случалось...

Если бы мама и папа знали, что я позволила себе нарушить один из строжайших запретов - козырнуть дедушкиным генеральством, - мне бы так попало!.. Но уж очень меня разозлила мадам Зося! А на нее - тупую, злобную мещанку - дедушкагенерал не только произвел сильное впечатление, но и рассердил ее: ей нечем было "крыть" такой козырь.

Доброта, мягкость, безволие девочек - от отца. Зато Жозька такой же пронзительно-злой, как мать. Она чувствует в Жозьке родственные черты. Хотя и бьет его, но обожает. А девочек, помоему, только бьет и мучает, но не любит. После приступов буйства мать сажает Жозьку к себе на колени и, раскачиваясь вместе с ним из стороны в сторону, причитает нараспев:

- Ой, мой сын! Ой, мой сыночек! Ой, куда мы с тобой попали! Кругом враги, одни злые враги! Они нас не любят, ой, не любят! Им нужны от нас деньги, только деньги!..

Как-то в отсутствие матери, ушедшей за покупками, Таня рассказала мне, что мать причитает иногда еще и по-другому:

- "Ой, сыночек, мой сыночек, не бери нищую жену! Это будет купленная жена! Это будет жена-враг!" И Жозька, - говорит Таня, - вдруг спросил маму: "А у тебя муж тоже купленный?" - Помолчав, Таня шепчет: - Мама закатила Жозьке пощечину. Он ревел. И она плакала.

Я не стала продолжать этот разговор. Мне было неловко уж и от того, что Таня успела мне нашептать. Но, придя домой, я рассказала об этом папе.

- Папа, а отчего бедный Бурдес - купленный муж?

Папа ответил не сразу и неохотно:

- А ну их! Болтают люди. Разное...

Понемногу, не в один день, от папы, от дедушки я узнала, что именно болтают люди и в чем, по-видимому, есть большая доля правды. Бурдес вовсе не Бурдес - это фамилия его жены, а он только Чериковер! Он был бедняк, служил конторщиком у отца своей будущей жены Софьи. Она тогда не была такой самодуркой, как теперь, но злая, сварливая, взбалмошная была уже и тогда, и женихи ее обегали. Она вышла замуж за Чериковера с горя - не было других претендентов. А Чериковер женился на ней сдуру - его ослепило ее богатство. Оба ошиблись в расчете. Она знает и помнит, что он "купленный муж", что он ее не любит, а только боится. Еще больше возмущает ее то, что он "как был голоштанник, так голоштанником и остался": не умеет наживать деньги, не умеет "быть хозяином", участником фирмы "Бурдес, Суперфайн и Компания", не умеет выжимать из рабочих пот и кровь. Он не любит жену, а за то, что она мучает девочек, он, может быть, даже ненавидит ее. "Чериковер! - кричит она ему иногда с презрением. - Паршивый Чериковер!"

- Помнишь сказку, как человек женился на лягушке? - вспоминает папа. Но та была лягушкой недолго и снова превратилась в человека... А изволь-ка жить с женой-жабой, да если еще она жаба навсегда!.. Тут взвоешь! Курицей споешь!

Очень забавно отношение мадам Бурдес к папе. Она не любит его за то, что он видит ее насквозь, иногда кричит на нее (на нее, Софью Бурдес!). При нем она невольно подтягивается, становится сдержаннее, и за это она тоже не любит папу.

- Отчего я терплю этого докторишку? - удивляется она

вслух при папе. - За мои деньги я могла бы иметь не этого грубияна, от которого всегда несет карболкой, а красивенького, кучерявенького доктора-поляка! От него пахло бы одеколоном "Фэн-де-Съекль", он говорил бы мне, что я красавица, и целовал бы мне ручки... Я же вас не перевариваю! обращается она прямо к папе.