Леня обнимает меня, целует. В темноте поцелуй приходится в нос и в плачущий глаз.
- Перестань, дурочка! Ну чего ты, горе мое? С чего расплакалась?
Мы выходим из подъезда на улицу. И тут разыгрывается последний номер разнообразной программы этого трудного вечера.
Какой-то человек, без пальто, без шапки, выбегает из бурдесовских ворот и бросается к нам. В темноте вечера я не сразу узнаю конторщика Майофиса.
- Спасибо! - говорит он, сильно тряся мои руки. - Спасибо! Я как в театре побывал, ей-богу. Так им, буржуям, и надо!
И когда только она будет, эта революция? Вы не можете мне сказать?
Так же стремительно, как он вылетел из ворот, Майофис снова исчезает в их черной пасти. Это очень кстати, потому что ответить ему, когда именно будет революция, я, конечно, затрудняюсь...
Дома я наконец могу связно и подробно рассказать маме, папе, Лене и Юзефе всю историю моих сегодняшних злоключений.
Впечатление это производит на всех неодинаковое.
- Надо ж было... - говорит мама, чуть не плача. - Надо же было позволить девочке давать уроки у этих богатых хамов. Нечего сказать, удачная была выдумка!
- А что плохого? - спокойно говорит папа. - Это жизнь.
Разве в жизни не бывает богатых хамов? Их очень много, и они считают себя хозяевами... Я не знаю, многому ли научились поанглийски ее ученицы, но она сама, несомненно, делает успехи.
Кое-чему - очень нужному - она уже научилась... - И папа ласково прижимает к себе мою голову.
Юзефа, до сих пор молчавшая, вдруг говорит тихо, злорадно, с каким-то особенным смаком:
- З-з-завтра... Пойду до той бар-р-рыни... И - хлесь ее по морде! Не обижай, паскуда, чужого ребенка!
- Я с тобой пойду, Юзенька! И ружье свое возьму! - просительно говорит Сенечка.
- Ну, и что же ты намерена делать завтра? - спрашивает меня папа.
- Не завтра - в понедельник... - поправляю я. - А ничего.
Пойду на урок как ни в чем не бывало. Пусть не думают, что я их испугалась. И ведь, по правде говоря, конечно, они мне нахамили, но ведь и я ихнему дяде Ромуальду сказала все, что хотела!
Чего же мне прятаться?
Просто удивительно, какая я храбрая, когда я дома и вокруг меня все мои!
Когда я провожаю Леню до двери, он говорит негромко, положив мне руки на плечи и не глядя мне в глаза:
- Я сейчас скажу тебе один секрет. Когда ты сегодня плакала - там, на лестнице у Бурдесов, - а я тебя утешал... Одна твоя слеза попала мне в рот... - Он умолкает.
- Ну? - спрашиваю я, еле дыша.
- Ужасно соленая! - говорит он неожиданно.
И убегает... Ах, безобразник!
Перегнувшись через перила лестницы, я зову ласково-ласково:
- Ленечка... Ленечка...
Ленька останавливает свой бег по лестнице.
- Ну? - спрашивает он, задрав голову кверху.
- Ленечка, поднимись сюда - на одну минуточку!
Он поднимается ко мне на третий этаж. Смотрит на меня.
- Ленечка, миленький, дорогой... Ты - дурак!
Назавтра - в воскресенье - урока у Бурдесов нет.
Днем Юзефа торжественно вносит что-то высоконькое, завернутое в папиросную бумагу.
- Хорщочек! - объясняет она. - Не иначе - цветы, уж я чую! Из магазина принесли...
В самом деле, это горшочек ранних гиацинтов. К цветам приложены две бумажки. На одной написано: "Нюхайте на здоровье!", а на другой - "От ваших друзей!"
Почерк мне хорошо знаком!
В понедельник иду к Бурдесам на урок. Если говорить по правде, иду я не слишком охотно. Ведь, конечно, сегодня они объявят мне, что больше в моих уроках не нуждаются... Иду, так сказать, "выгоняться". Большой приятности в этом нет. Но прятаться тоже не хочу, это было бы малодушием.
Дверь открывает сама мадам и принимает меня необыкновенно любезно:
- А, мадмуазель Яновская! Здравствуйте, дорогая!
Девочки встречают меня в своей комнате и смотрят на меня хитрыми глазами.
- Девочки, - шепчу я, - спасибо за цветы!
Таня и Маня очень удивлены: как это я догадалась, что цветы от них? Они тоже говорят со мной шепотом. Цветы, конечно, посланы без ведома матери.
- Мы вам скажем один секрет... - шепчет Маня.
- Только смотрите - никому! - просит Таня. - Придумали послать цветы мы сами, а деньги дал папа...
Бедный "миляга" Бурдес-Чериковер! Он, как Майофис, обрадовался тому, что кто-то не испугался его мучителей.
После урока мадам входит в комнату:
- Я принесла вам деньги. Извините, не все. Только половину... У меня нет мелочи!
И она подает мне золотую монетку - пять рублей.
- Остальное - завтра. Или лучше - послезавтра. Словом, в один из ваших следующих уроков, когда у меня будет мелочь...
И еще я хочу вам сказать: я очень довольна вами. Вчера девочки читали дяде Ромуальду вслух из английской книжки. Он был просто поражен!
Представляю себе, как это было. Девочки добросовестно читали "из английской книжки": "Наша мама очень добрая. Мы любим нашу маму..."
Гриши сегодня у Бурдесов нет - он получил еще один урок, и теперь наши с ним уроки совпадают не всякий день. Очень жаль: не с кем делиться впечатлениями, а сегодня не с кем посоветоваться в предстоящем мне трудном деле.
Золотую пятирублевку я засунула в перчатку. Очень непривычно ощущать у безымянного пальца не гривенник или двугривенный (больше собственных денег у меня сроду не бывало!), а золотой! Да еще заработанный собственным трудом!
Радостное возбуждение не покидает меня все время, пока я хожу по магазинам и покупаю подарки.
Маме - прелестную маленькую азалию, всю в розоватых цветах. Мама любит цветы, умеет растить их. Азалия будет цвести у нее ежегодно. Толстый, румянолицый владелец цветочного магазина Станислав Банцевич - весь круглый, говорит кругло, даже картавит как-то по-особенному кругленько, словно перекатывает во рту орехи! - узнав меня (папа лечил его жену), уверяет, что продает азалию с уступкой (возможно, конечно, что он берет с меня и дороже настоящей цены - с него станется! Мама зовет его, шутя, в глаза "веселым жуликом"). Еще цветы, гиацинты, - "хорщочек", как называет Юзефа! - моей учительнице английского языка, мисс Этэль (она очень сердечно переживает мои волнения из-за урока у Бурдесов). Банцевич обещает отослать цветы маме и мисс Этэль тотчас же.
Покупаю для Юзефы сатину на кофточку - ее любимого "бурдового" цвета.
В табачной лавочке спрашиваю, какие есть у них самые дорогие папиросы. Покупаю три коробки для дедушки и дядей - Мирона Ефимовича и Николая Ефимовича.
В писчебумажном беру открытки для Сенечкиного альбома.
Последняя новинка: вид ночного города; если смотреть на свет, то окошки кажутся освещенными и даже полная луна светится как настоящая! Еще новинка: открытки с ангелочками, стоящими - брр, смотреть холодно! босыми ножками на сверкающем снегу (снег написан светящимися красками, похожими на блестящую мелкую крупу). Наконец еще одна открытка для Сенечки - по словам лавочницы, "последний крик моды", - называется "XX век": в воздухе летит над миром некрасивая толстая женщина с выражением лица, как у не очень уверенной в себе цирковой эквилибристки.
Еще две плитки шоколаду: бабушке и слепой Вере Матвеевне.
Ну, теперь осталось купить последнее, но и самое трудное:
подарок для папы. Есть люди, которым не придумаешь, что подарить. Это всегда те, которые думают о других больше, чем о себе, никогда не говорят "я люблю то-то" или "я люблю вот что".
И всем окружающим кажется, что у них нет собственных пристрастий. Вот так и мой папа... Он не курит. Ест, не глядя и не замечая, что дадут. Ни вина, ни водки папа в рот не берет, всегда говорит о себе: "Мне достаточно съесть сардинку и посмотреть издали на бутылку с лимонадом - и я уже распьяным-пьяно-пьяный!.." Ну что подарить такому чудаку, как мой папа?
Вдруг вспоминаю и страшно радуюсь: папа любит моченые яблоки! Они, конечно, не слишком изысканное лакомство, но папа говорит: "Ну кому это понадобилось выдумывать ананас, когда есть такая роскошная штука, как моченые яблоки!"