Был случай - учитель истории Громаденко объяснял нам новый урок, после чего Люся вот этак же встала и спросила:

- Борис Семенович, вот вы сказали: "после смерти Петра Великого", а ведь он же еще не умер. Он умрет только на 138-й странице, а мы пока проходим 126-ю...

У Люси было при этом искренне-идиотское лицо (первоклассная актриса!), никто не мог бы заподозрить, что она просто дурачится и дурачит учителя.

Я до смерти боялась, что Люся и сейчас "отваляет" что-нибудь в этом же роде. Но нет! Она сказала несколько прочувствованных слов - так мило, так скромно краснея и опустив озорные глаза цвета темного орехового пряника, что на нее было приятно смотреть.

А потом прислала мне новую записку:

Ну, чем я хуже, чем римский папа, кайзер и панский пупций?

Дома, за обедом, я рассказываю о речи Лапши. Папа недовольно хмыкает:

- Манилов он, ваш Лапша! Прекраснодушный Манилов...

- Почему?

- Да потому, что новый век вряд ли будет спокойным и мирным. Слишком воинственное наследие оставил ему ушедший девятнадцатый век. Ведь одна только Англия, за одно только правление королевы Виктории - этого "ангела мира", как называет ее ваш Лапша! - вела целых сорок войн! Из них лишь Крымская война протекала в Европе, остальные тридцать девять войн были хищнические нападения Англии на далекие страны. Англичане порабощали туземцев, грабили их, отнимали все богатства этих стран: нефть, уголь, металлы, драгоценные камни...

- А война с бурами, папа?

- Вот это как раз очень верно определяет твой ученик - наборщик Шнир: "Вор у вора дубинку украсть хочет!" Буры - это европейские, голландские переселенцы. В Южной Африке они появились давно. Жителей тамошних, чернокожих кафров, они превратили почти в рабов, заставили их добывать алмазы в копях. Для того чтобы кафры не крали алмазов, их заставляют работать совершенно голыми да еще заковывают им руки в особые металлические перчатки без пальцев! И все-таки не устерегли буры этого богатства! Запах жареного - сокровищ алмазных копей - дошел до ноздрей главного хищника - Англии! И вот уже два года англичане воюют с бурами,и несчастно воюют: ни одной настоящей победы не одержали!

- Ни одной! - злорадно подтверждает дедушка. - Англичане - чтоб они пропали! - они ведь как воюют? Налетят нахрапом на какой-нибудь черный народ: у англичан пушки и ружья, а у черных - луки и стрелы. Выстрелят англичане несколько раз - и готово: завоевали. Ну, а с бурами этот номер не сплясал! Один только раз за все два года англичане захватили у буров какой-то город. Что тут было! В Лондоне от радости пели и плясали, в церквах служили! А назавтра буры отняли свой город обратно. Половина англичан сдалась в плен, остальные разбежались, как зайцы... Вояки!

- Смотри ты! - говорю я с удивлением. - Дедушка желает победы бурам.

- Кто желает? Я желаю? Ни боже мой! Я одного желаю:

чтобы эти черные - кафры или как их там называют, - чтобы они послали ко всем чертям и англичан и буров! Чтобы они сами распоряжались на своей земле!.. Но чтобы все-таки - до тех пор пока это случится - буры еще хоть разок-другой всыпали англичанам по первое число! Вот чего я желаю...

Пока дедушка объясняет мне это, папа принес из своего кабинета сумку с инструментами и свою меховую шапку (мама всегда кладет ее на папин письменный стол, чтобы она была у него под рукой, а то он будет искать ее целый час по всему дому!) и собрался уезжать к больным. Но в эту минуту Юзефа положила на стол только что полученную столичную газету. И папа, держа в одной руке сумку с инструментами, зажав под мышкой свою шапку, "на минуточку нырнул в газету" и, конечно, забыл обо всем на свете.

- Яков, - осторожно напоминает мама, - ты же собирался куда-то...

- М-м-м... - бормочет папа. - Нет, спасибо, я поел, больше не наливай... - Папе, очевидно, кажется, что мама предлагает ему еще супу, или компоту, или чаю. И вдруг он кричит во весь голос: - Нет! Нет, это черт, черт... черт знает что такое! - И папа с сердцем швыряет на стол свою многострадальную шапку.

Все мы смотрим на папу - не с удивлением, нет - скорее с ожиданием: хотим знать причину папиного вулканического извержения. Что такое возмутительное попалось ему в газете?

Но папа так рассержен, что не сразу может рассказать нам об этом связно.

- Они доведут! Уже довели!.. А твой прекраснодушный Лапша умиляется: "Новый век начинается при лучезарных предзнаменованиях!" А чтоб он пропал, дурак!.. Ты читал, папаша?

- Читал... - мрачно подает голос дедушка.

- Ведь катастрофа! - объясняет папа маме и мне. (Мы стоим с глупейшими лицами, мы не понимаем, о чем разговор.) - Голодают уже тридцать губерний, треть России. Голодный тиф косит целые уезды! Люди едят траву, древесную кору! А правительство (эти милстисдари мои!) вот, вот, вот! - тычет папа пальцем в газету. - Вот он, опять новый циркуляр... Правительство боится только одного: как бы кто не помог голодающим.

Немного остынув, папа рассказывает более связно:

- В России голод усиливается с каждым годом. Но ведь нет такого бедствия, которому нельзя было бы помочь. Если есть желание помочь. А наше правительство - вот именно, именно! - не хочет помочь голодающим и не хочет, чтобы кто бы то ни было другой помогал им. Вот ведь мерзость какая! Газетам даже запрещено писать о голоде, самое слово "голод" запрещено: вместо него приказано говорить и писать "недород", это звучит не так грубо!

- А почему, - спрашивает мама, - почему надо ждать, чтобы правительство разрешило помогать голодающим? Надо всем вместе взяться и помогать, вот и все!

- Так, так, так!.. - иронически отзывается папа. - Интересно, очень даже интересно, как это ты будешь помогать, если это запрещено! Ага, ага! Земствам запрещено, Пироговскому обществу врачей запрещено, Вольно-экономическому обществу запрещено! Никому нельзя!

- А кому же можно?

- Во главе борьбы с голодом стоят губернаторы со всей ордой чиновников. В их руках теперь все дело помощи голодающим... А это, - тут папа снова взрывается, - это самые подлые и самые воровские руки! Львиная часть того, что жертвуют во всей России для помощи голодающим, львиная часть прилипает к рукам царских чиновников!..

Папа еще долго бушевал бы, но ему надо к больному.

В ближайшие затем дни происходит событие - можно сказать, семейного характера - в жизни Ивана Константиновича и Лени, а через них - и в жизни нашей семьи: уезжает Шарафут!

Срок его солдатской службы кончился уже давно, но до сих пор он все не уезжал: уж очень прилепился сердцем к Ивану Константиновичу и к Лене. Да и для них он близкий человек! Теперь он наконец возвращается на родину. "Мензелинскам уездам Уфимскам губерням", - как он называет.

Всем нам жалко расставаться с Шарафутом. Все его любят, привыкли считать его членом семьи Ивана Константиновича Рогова.

Сам Шарафут переживает свой отъезд двойственно. Он и радуется и печалится. То и другое выражается у него трогательнонепосредственно. Конечно, он счастлив, что едет домой. Столько лет он там не был, а в последнее время ему что-то и писем оттуда не шлют. Наверное, ждут его со дня на день домой. Но очень горько Шарафуту расставаться с Иваном Константиновичем и Леней.

Все эти разнообразные чувства выражаются в разговоре Шарафута с Иваном Константиновичем. Шарафут произносит при этом одно только слово, но выговаривает он его на редкость разнообразно и выразительно.

- Вот ты и уезжаешь, Шарафут! - говорит Иван Константинович.

- Ага... - подтверждает Шарафут и вздыхает.

- Домой поедешь. Рад?

- Ага! - кивает Шарафут, сверкая зубами в широкой улыбке.

- Мать-то обрадуется?

- Ага... - Шарафут произносит это мечтательно. Он давно не видал матери и, наверное, как все люди, вспоминает о ней светло, нежно.

- И отец обрадуется, и братья, и сестры!

- Ага! Ага!

- Женишься, поди? А, Шарафут?

- Ага... - Шарафут отвечает не сразу, с улыбкой смущения, отвернув лицо и не глядя на Ивана Константиновича. - Ага... - повторяет он еле слышно и сконфуженно смотрит в пол.