— Огорчится? Да что вы! Я-то ведь знаю характер моей дочери и ничуть об этом не беспокоюсь.

Услышав эти восхитительные слова, Марко ощутил такой восторг и пришел в такое прекрасное настроение, что чуть было не кинулся графу на шею, но вовремя сдержался, подумав, что пока ничего, конечно, не произошло, но все могло еще случиться после его отъезда в Тоскану, если не придумать средства удержать юношу подальше от дома графа дель Бальцо. Надежней всего было бы нагнать страху на отца девушки, запугать его какой-нибудь мнимой опасностью. Поэтому, отнюдь не подавая виду, что у него стало легче на душе, Марко ответил:

— Ну, раз так, то тем лучше для нее и тем лучше для вас. Мне было бы грустно знать, что вы поссорились с таким могущественным и своенравным сеньором, как Рускони. Признаюсь вам, мне было бы очень неприятно выбирать между своими… и теми, кто идет против меня и кого я не могу считать товарищами, друзьями моей ранней юности. — И тут, сменив гнев на милость, на высокомерную милость человека, снисходящего к низшему, чтобы на мгновение поднять его до себя, он похлопал графа по плечу и добавил: — Быть может, вы не знаете, что это я вел переговоры о браке между Отторино и дочерью сеньора Комо. Юноша теперь как будто колеблется и не прочь уклониться, но дело зашло так далеко, что на карту поставлена моя честь. Ну да ладно, если мы с вами договоримся, все обойдется как нельзя лучше, а Отторино не станет мне перечить — он знает, что ссорой со мной ничего не добьется.

— О, не беспокойтесь, — сказал граф, — с моей стороны вы можете ничего не опасаться. Знай я раньше, как обстоит дело, я не позволил бы этому молодому человеку бывать в моем доме, ибо ваше расположение и мое спокойствие мне дороже всего золота мира.

— Ну хорошо, что было, то было, и не будем больше об этом говорить, но впредь.

— Отныне, что бы ни случилось, даю вам слово, он не переступит порога моего дома… можете быть в этом уверены

Марко хотел было намекнуть графу о тех намерениях, которые сам имел относительно Биче, но не решился этого сделать, пока не узнал чувств самой девушки; ибо заставить ее подчиниться власти и воле отца, не будучи уверенным в ее сердечной склонности, было бы для его вспыльчивой и страстной натуры хуже, чем навсегда ее потерять

Добившись таким образом от графа того, чего он хотел Марко стал с ним прощаться.

— Ну хорошо, граф, — сказал он, — я рад, что мы расстаемся большими друзьями, чем мне казалось до нашего разговора.

Он пожал графу руку и, пройдя в середину зала, смешался с группой гостей, столпившихся вокруг одной из только что приехавших красавиц.

Между тем граф, оставшись один в нише окна, начал ругать про себя жену, дочь и Отторино, из-за которых он попал в эту скверную историю.

Потом, когда его гнев немного улегся, а страх был смягчен спасительной мыслью, что теперь все благополучно уладилось, он вспомнил о Лупо и о милости, которую он должен был испросить для него у Марко. На душе у него стало ясно — так отстоявшаяся вода, избавившись от плававшей в ней мути, вновь становится прозрачной до самого дна. Он вспомнил о Лупо, о его родителях, о его сестре; в ушах вновь зазвучали их умоляющие слова, он вновь увидел их лица, их слезы; он вспомнил свое обещание, и его охватила жалость, пробудившая угрызения совести, стыд; но ничто уже не могло заставить его переменить свое решение.

«Просить Марко за оруженосца Отторино после всего этого неприятного разговора? Ну уж нет! — сказал он про себя. — Нет, нет, на это я не пойду: пусть провалятся в тартарары Лупо и все его заступники, а я не хочу из-за него рисковать своей головой… Конечно, дома поднимется страшный шум: Эрмелинда и Биче раскричатся… Ну и пусть! Я их всех перекричу. Слава богу, я не такой человек, чтобы уступать только потому, что я один, а все против меня». С этими мыслями, вызвавшими у него новый прилив желчи, граф вышел из ниши, и, озабоченный и встревоженный, прошел в зал.

Биче, видевшая со своего места, как отец долго разговаривал с Марко, думала, что они говорят о Лупо, и с замиранием сердца ждала, чем это кончится. Когда Висконти наконец оставил графа и вернулся к гостям, она исподтишка бросила на отца робкий и озабоченный взгляд, пытаясь угадать по его лицу судьбу брата своей служанки; однако ей ничего не удалось прочесть на этом лице, и она стала ждать, когда отец к ней подойдет. Прошло, однако, порядочно времени, прежде чем граф вышел в зал. На лице его было уже известное нам выражение — это показалось девушке плохим предзнаменованием, и она глубоко огорчилась.

— Что же он вам сказал? — спросила она графа, как только он к ней приблизился.

— О чем?

— Как — о чем? О помиловании Лупо, которого вы у него просили.

— Какое там помилование! Я не просил ни о каком помиловании.

— Боже мой! Значит, он ответил вам «нет»?

— Он не сказал мне ни «да», ни «нет». И вообще это не мое дело и не твое. Ты поняла? И держи язык за зубами, а если будешь болтать, не миновать нам всем беды.

— Вы стали совсем другим!

— Да, я стал совсем другим, потому что узнал кое-что, чего раньше не знал.

— Что же это? Неужели ничего нельзя сделать? Неужели он должен умереть?

— Да замолчи ты, упрямица, и веди себя прилично.

— Раз так, то я сама с ним поговорю, я брошусь к его ногам, стану умолять его…

— Ты с ума сошла! Только этого и не хватало!

— Но почему? Что случилось? Скажите мне…

— Я тебе уже все сказал. Хватит. Образумься и веди себя как подобает.

С этими словами граф исчез в толпе приглашенных, оставив дочь в совершенной растерянности, — ей казалось, что все это ей снится.

Заметив, что граф оставил Биче одну, Марко, ни на минуту не терявший ее из виду, подошел к креслу, на котором она сидела, и спросил у нее, предварительно получив разрешение у ее тетки, не окажет ли она ему честь пройтись с ним по праздничным залам: он показал бы ей рыцарей, которые завтра должны будут держать поле в состязании. Биче, которой очень хотелось остаться с Марко наедине, чтобы выпросить у него помилование для Лупо, приняла с согласия тетки рыцарственно предложенную ей руку и вместе с Марко пошла по залу.

— Вы уже знаете, что поле будут защищать двенадцать рыцарей, — говорил Висконти девушке. — Одиннадцать из них я вам покажу, потому что они все здесь, но двенадцатого вы тут не найдете. Впрочем, я знаю, что его вам представлять не нужно, потому что вы и так давно его знаете, не правда ли?

Биче покраснела, но не сказала ни слова.

— Мы как-то вместе проезжали мимо вашего дома, и я видел, как вы очень приветливо с ним раскланялись. Кроме того, я знаю, что прежде он подолгу бывал в Лимонте, да и сейчас тоже.

— Да, это верно, я его знаю, — сказала девушка, робко опустив глаза. — Кстати, у него есть оруженосец, о котором…

— Умоляю вас, не будем говорить о его оруженосцах… — перебил ее Марко. — Поговорим немножко о нем самом.

В этот миг, собираясь последовать за своим провожатым в один из покоев, соседствовавших с последним из празднично убранных залов, девушка оглянулась и увидела отца, который, приложив палец ко рту, всем своим видом словно умолял ее молчать и вести себя осторожно. Это неожиданное зрелище еще больше усилило страх и растерянность бедняжки, и без того смущенной и напуганной тем, что ей придется остаться наедине с человеком, о котором ей столько рассказывали, слушать его слова, затрагивающие самые тайные, самые интимные секреты ее сердца, и готовиться просить его о таких важных вещах. Однако, призвав на помощь всю свою твердость и решительность, которые не оставляли ее и в самые трудные минуты, она начала дрожащим и умоляющим голосом:

— Господин мой, могу ли я надеяться, что будет выслушана одна моя смиренная и горячая просьба?

— Разве вы не согласились, чтобы я был вашим рыцарем и вассалом? — ответил Марко. — Почему же вы так со мной говорите? Не просьб, а повелений жду я от вас.

Они молча прошли через три или четыре комнаты и достигли уединенного покоя, где их не мог видеть никто из приглашенных на праздник гостей.