Петр Тимофеевич смотрел на Кайо. Ну что ему сказать? В душе такое теплое, большое, доброе чувство, что даже как-то неловко, боязно показаться смешным перед этим удивительным человеком, в котором словно бы смешались тысячелетия. Да, Кайо вырос и стал таким в тундре, в трудных и часто жестоких условиях. Наверное, чувство, которое он испытывает к своему ребенку, немного иное, быть может больше связанное с инстинктом… Может быть, это и хорошо… И было бы жестоко отбирать у него Маюнну. Наверное, надо, чтобы Алексей и Маюнна оставались бы вместе с ним. Правда, как тогда быть с институтом?

У Алешки нет настоящей специальности, хотя в армии научился и плотничать, и класть кирпичи. Строительное дело ему по душе. Вечная специальность. Сколько будет существовать человек — он всегда будет строить новое, улучшать старое… Да и Маюннино дело хорошее, близкое к Яковлевым — медицина. Здоровье у человека — главное богатство, и те, кто хранит его и оберегает, уважаемые люди.

Петр Тимофеевич посмотрел на молчащего Павла Кайо и подумал, что в своих мыслях он отклонился от будущего предмета разговора.

— Еще налить? — спросил Петр Тимофеевич.

— Пожалуйста, — ответил Кайо и подумал: «Молчит, потому что чувствует, что неправ. Может, даже придумывает, как бы сказать так, чтобы не обидеть, а детей оставить в Ленинграде».

«Если разумно решать, — думал Яковлев, — то ребятам надо кончать вузы. Тем более такая возможность есть. С институтским образованием они куда полезнее будут Чукотке. Но вот как это преподнести Павлу, которого так удобно и хорошо называть просто Кайо. Кстати, что значит его имя?»

— Я давно хотел спросить, что значит имя Кайо? — Петр Тимофеевич задал этот вопрос с таким видом, будто это было главным.

— Кайо — значит олененок, — серьезно ответил сват.

Петр Тимофеевич кивнул, словно бы и не ожидал другого ответа. Помолчал и спросил:

— Удобно вам у нас?

— Хорошо, — ответил Кайо. — Мне хорошо, и Иунэут. Ей особенно нравится.

— Ну и прекрасно! — облегченно вздохнул Петр Тимофеевич. — Честно говоря, меня все время беспокоило это.

— Нет, хорошо нам здесь, — еще раз повторил Кайо.

— Знаешь, Павел, живите у нас столько, сколько хотите, а можете и навсегда остаться.

Кайо усмехнулся.

— Спасибо, — ответил он, — Но у нас есть свой дом. Даже два: один в Улаке, а другой в тундре. И работа своя — оленье стадо. Кстати, у Алексея теперь тоже свои олени есть.

— Алеша писал нам, — улыбнулся Петр Тимофеевич. — Только не понимаю — зачем ему олени?

— Как — зачем? — удивился Кайо. — Для жизни на Чукотке иметь оленей — это быть настоящим человеком.

— Думаю, что голодать им на Чукотке не придется, — сказал Петр Тимофеевич.

— Как сказать, — пожал плечами Кайо.

— Но ведь мороки с этими оленями: пасти надо, ухаживать…

— Это верно, — согласно кивнул Кайо. — Пока я буду помогать, а потом самим придется.

Кайо отвечал, в душе немного радуясь, что поставил Петра Тимофеевича в затруднительное положение.

— Не знаю, справится ли Алеша с оленями, — с сомнением заметил Петр Тимофеевич. — Он к животным никогда особого интереса не имел. Он ведь больше по строительной части. Да и в тундре, как я знаю, он не был.

— Вернемся на Чукотку — прямо в тундру поедем. Вы за него не беспокойтесь. Ему будет хорошо, — заверил Кайо. — Работа ему будет — у нас сейчас много строят.

Петр Тимофеевич скрипнул табуреткой.

— Павел, мы все уходим от серьезного разговора, — сказал он.

Кайо молча кивнул.

— Что же ты скажешь?

Кайо усмехнулся:

— Что мне говорить? Я ничего не знаю, кроме того, что мне жена сказала.

— Что же она сказала?

— Будто уже решено, что и Алексей и Маюнна поступают в институт и остаются в Ленинграде.

— Поверь мне, Павел, я впервые слышу об этом! — воскликнул Петр Тимофеевич.

Кайо поглядел на него и понял, что он говорит правду.

— Безобразие! — возмущенно воскликнул Петр Тимофеевич. — Алексей! Лена!

Встревоженная Елена Федоровна заглянула на кухню. Она уже собиралась ложиться спать, была в халате, и в ее волосах торчали какие-то цветные пластмассовые цилиндрики с маленькими шипами.

За ней пришел Алексей.

— Что же вы, друзья, принимаете решения и не считаете нужным даже посоветоваться с отцами? — гневно спросил Петр Тимофеевич.

— Какие решения? — испуганно спросил Алексей.

— Оказывается, вы собираетесь оставаться в Ленинграде, а мы этого не знаем! — продолжал бушевать Петр Тимофеевич.

Елена Федоровна и Алексей быстро переглянулись.

— Действительно, такой разговор у нас был, — начал Алексей, — но пока мы ничего не решили. Будем советоваться все вместе.

Теперь Петр Тимофеевич торжествующе взглянул на Кайо.

— И о чем же был у вас разговор? — спросил он.

— И Маюнне, и мне надо учиться, — ответил Алексей. — Я собирался поступать в ЛИСИ, а Маюнна в Первый медицинский. Послезавтра последний день, когда принимают документы…

— Так что вы тянете? — не сдержался Кайо.

— Так ведь поступать учиться — значит, не возвращаться с вами на Чукотку, — смущенно сказал Алексей.

— Разве это — главное? — неожиданно для самого себя сказал Кайо. — Надо думать об образовании!

Кайо почувствовал неловкость, потому что сказанное им было неожиданным для него самого: ведь он вроде бы приготовился приложить все силы, чтобы не оставить Маюнну в Ленинграде.

— Мы долго думали с Маюнной, — продолжал Алексей, — и вот что решили: мы возвращаемся на Чукотку вместе с вами. Поработаем, присмотримся. У нас еще есть время, да и дел на Чукотке для нас хватит… Вот и мама знает.

Петр Тимофеевич как-то странно поглядел на сына, потом на Кайо, быстро встал, подошел к Алексею, обнял его и крепко поцеловал.

— Молодец, сынок. Правильно решил.

Алексей с виноватым видом улыбнулся и вышел из кухни.

— Заварить вам свежего чаю? — спросила Елена Федоровна.

— Пожалуйста, — ответил Кайо.

Когда Елена Федоровна ушла из кухни, Петр Тимофеевич, взглянув прямо в глаза Кайо, спросил:

— Ну и что?

Кайо пожал плечами.

— Какая-то ерунда получается, — со вздохом сказал он.

— Есть такое, — согласился Петр Тимофеевич.

Он налил чаю в блюдце, отпил и продолжал:

— Не понимаю — отчего это? Ведь росли мы в одной стране, под одним солнцем. Учились по одним и тем же книжкам — наверное, и картинки одни и те же разглядывали… В учебнике по естествознанию что тебе больше всего запомнилось?

— Волосатый человек Андриан Евтихиев, — с улыбкой ответил Кайо.

— Представь, и мне! — торжествующе сказал Петр Тимофеевич. — Но почему мы играем в кошки-мышки в наших общих житейских делах? Дело-то не в волосатом человеке, а наверное, совсем в другом. И давние мы с тобой родственники, а не только теперь, когда наши дети поженились.

Кайо слушал Петра Тимофеевича и мысленно соглашался с ним. Ему было неловко и даже чуточку стыдно, что не может он никак освободиться от своей всегдашней неловкости и некоторой подозрительности. Интересно, есть ли такое чувство у других или это только у него?

Кайо вспомнил, как в годы далекого детства он поначалу смотрел на русских так, словно они были пришельцы с другой планеты. Возможно, это объяснялось тем, что житейские привычки и обычаи очень разнилась от чукотского быта. Несмотря на то, что он в детстве жил в интернате, Кайо полагал, что чукче привычнее ложиться в постель из оленьих шкур, носить одежду тоже из оленя, жить в яранге, есть пищу не вилкой и ложкой, а просто руками, не мыть каждый день лицо и руки… Некоторые обычаи русских вызывали громкий смех и осуждение — например, привычка чистить зубы щеткой с белым порошком или закреплять женитьбу листком бумаги, который секретарь сельсовета — русская женщина — считала более могущественным, чем испытанная мужская сила… Но ведь Кайо учился в такой же школе, что и Петр Тимофеевич, решал такие же задачки в учебнике, учил те же правила в грамматике… Прав Петр Тимофеевич: главное — жили одной жизнью, беспокоясь об одном и том же — о своей большой стране.