Улучив момент, Кайо подозвал дочь.

— Как тебе тут?

— Очень нравится! — весело ответила Маюнна.

— Честно скажи, — попросил отец.

— Правда, папа…

— А домой не хочешь?

Маюнна пристально посмотрела в отцовские глаза.

— Что же делать? — тихо ответила она. — Мы сами выбрали такую жизнь. Я очень люблю Алешу… Конечно, у меня сердце сжимается, когда я думаю о нем, о его родных. Но ведь не на чужую сторону едем. В отпуск снова приедем сюда…

— Верно! — подхватил Кайо. — Ведь в отпуск можно приезжать? Как же я забыл… Дорога оплачивается. Иногда я забываю, меряю по прошлому. А сейчас — пятнадцать часов полета — и в Улаке!

— Только ты держись, — тихо попросила Маюнна, покосившись на фужер с шампанским.

— Не беспокойся, дочка, — ответил Кайо. — Я начинаю новую жизнь, третью по счету.

Маюнна удивленно посмотрела на отца, Кайо поднял фужер, чокнулся с дочерью и не стал объяснять, что это значит: вспомнит отцовы слова, когда ей придет время начинать новую жизнь.

Несмотря на тишину, тепло и уют, на душе Кайо было неспокойно. Он знал причину своей тревоги: ему жалко, очень жалко еще раз уезжать из этого прекрасного города. Но почему-то думал: чтобы быть достойным Ленинграда, надо иметь смелость уехать. Воспользовавшись тем, что Иунэут отошла к мангалу поглядеть, как готовится шашлык, чтобы потом в тундре попробовать таким образом приготовить оленину, Кайо опустошил несколько фужеров шампанского.

— Что ты невеселый, Павел? — спросил Петр Тимофеевич. — Если о нас беспокоишься, то зря. Так надо, друг мой.

— И об этом думаю, — ответил Кайо. — Все думаю, откуда у русских такая щедрость к другим людям.

— Наверное, потому, что и у нашего народа судьба нелегкая, — задумчиво произнес Петр Тимофеевич. — Сочувствие есть. Не умею я говорить… Но вот что… Это, конечно, хорошо, что на Чукотке есть свои учителя, врачи, инженеры, писатели, артисты. Но самое главное для меня не они, а ты, Вера твоя… Это здорово, что ты есть такой!

Волна горячей благодарности за эти, казалось бы, простые слова охватила Кайо.

— Знаешь, Тимофеич, — сказал он проникновенно, — давай выпьем с тобой знаешь за что?

Он налил по полному бокалу шампанского.

— За Петропавловскую крепость…

— За Ленинград, — добавил Петр Тимофеевич.

— Нет, именно за Петропавловскую крепость, — торопливо поправил Кайо. — Из всего, что есть в Ленинграде, мне больше всего она нравится.

— Ну что же, — согласился Петр Тимофеевич, — в некотором роде — это символ города. Пусть будет по-твоему, выпьем за Петропавловскую крепость.

Странно, но после этого тоста Кайо стало легко и просто. Он пробовал все блюда, приготовленные Еленой Федоровной, спорил с Александрой Петровной и Виталием Феофановичем о лечении туберкулеза, доказывая, что эту болезнь может излечить только родная земля.

— Вот я! — стучал себя по груди Кайо. — Живой пример!

— Ты пьян, — уверяла его Иунэут. — Иди спать.

Она все-таки уговорила Кайо улечься на веранде. Едва коснувшись подушки, Кайо заснул как убитый и проспал до самого следующего утра.

В аэропорт приехали все.

Кайо перецеловался со всеми Яковлевыми.

— Извини меня, если что не так было, — сказал Петр Тимофеевич. — Алешку моего держи в строгости.

— Знаешь, Петр, чукчи себя называют лыгьоравэтльат, что значит «человек в истинном значении», — сказал Кайо. — Твой Алеша такой человек, и вы все хоть и русские по происхождению, но вы — тоже лыгьоравэтльат.

Кайо неожиданно для всех низко поклонился.

— Спасибо вам за все.

Когда самолет оторвался от полосы, Кайо прильнул к иллюминатору и смотрел с высоты на Ленинград, пока облака не скрыли город.

Нау искала глазами этот неожиданный блеск, который к берегу становился ясно различимым — фонтан бил высоко, и солнечный свет в нем искрился разноцветной радугой.

Нау бежала по прохладной сырой траве. Прибрежная галька щекотала босые ноги, и тихий смех девушки смешивался со звоном перекатываемых прибоем отполированных голышей.

Нау чувствовала себя одновременно упругим ветром, зеленой травой и мокрой галькой, высоким облаком и синим бездонным небом.

И когда из-под ног выбегали спугнутые птицы, евражки, летние серенькие горностаи, Нау кричала им радостно и громко, и звери понимали ее. Они смотрели вслед высокой девушке с развевающимися черными, словно крылья, волосами.

Она никогда не смотрела на себя со стороны и не задумывалась, чем отличается от жителей земных нор, от гнездящихся в скалах, от ползающих в траве. Даже угрюмые черные камни были для Нау живыми и близкими.

И ко всему, что она видела — живому, имеющему свой голос и свой крик, безмолвному, но движущемуся, и пребывающему в вечном покое, — она относилась одинаково ровно и спокойно.

И так было с ней до тех пор, пока она не приметила приближающийся китовый фонтан, высокий и слышный у берега, пока не увидела длинное, блестящее, упругое тело морского великана Рэу.

Кит подплывал к берегу, и галька под его тяжестью скрипела. Поднятая им волна накатывалась, обжигая холодом босые ноги Нау.

В первые дни что-то удерживало девушку и она остерегалась подходить близко. Сильное и властное останавливало ее у прибойной черты, на той линии, где от малейшего прикосновения рассыпались в прах засохшие ракушки, где лежали просоленные в морской воде обломки древесной коры, а то и целые стволы деревьев.

Нау издали смотрела на кита, на громадное черное тело, в котором глубоко отражались солнечные блики, и ей казалось, что кит светится изнутри собственным светом.

С громким журчанием в пасть вместе с мельчайшими красными ракушками, медузами втекала вода, и над головой Рэу рождалась в водяной пыли солнечная радуга.

Она манила девушку, звала, заставляя переступать безмолвный запрет, невидимый порог, отмеченный намытой волнами грядой разноцветной гальки. Ей хотелось приблизиться к радуге, чтобы на ее тело упала хоть одна капля, в которой сверкало маленькое солнце.

И однажды Нау так близко подошла к киту, что фонтан окатил ее с головы до ног.

Это было неожиданно, но все было так, как она предчувствовала, — капли были теплые, блестящие, и Нау ощущала, как солнечные лучи обволакивают ее, по всему телу разливается новое, незнакомое чувство мягкой ласки, какого-то стеснения в груди. Частое дыхание прерывалось, кружилась голова, будто Нау долго смотрела с высоты на бегущие по воде тени облаков.

А кит купал ее в теплых струях, пронизанных солнечным светом, лаская мягкими, ласковыми ударами и тихим журчанием фонтана.

Нау чувствовала, как у нее в груди растет ее маленькое сердце, заполняя грудь, мешая ровному дыханию. Кровь согревалась, вбирая тепло китового фонтана, и девушка в растерянности стояла неподвижно, не зная, что делать. А ведь раньше она совсем не задумывалась над тем, что делала. Как ветер, войны, облака, пробивающаяся трава и прячущиеся в ней цветы, как евражки и летящие птицы, плывущие по морю звери и рыбы. Она была частью этого огромного мира, живого и мертвого, сверкающего и тонущего во мгле, убаюканного тишиной высокого неба и одеялом мягких облаков; ревущего, когда неожиданно сорвавшийся ураган раскачивал морские волны и они обрушивались на берег, стремясь достичь трав, в которых прятала свои озябшие ноги Нау.

А теперь что-то другое накатилось на нее. Будто она только что проснулась, и мгновение пробуждения затянулось, и она как бы заново видела небо, синее море, холмы с зелеными травянистыми склонами, и впервые слышала писк суслика, звон птичьего базара под скалами, журчание ручья… Будто она вдруг открыла, что морская вода отличается вкусом от той, что в ручье, а утренний холод исчезает по мере того, как над морем поднимается солнце.