Нанок еще раз оглядел памятник.

Как далеко отсюда до той точки, где прервался след Великого санного пути!

Замкнулся один полярный круг жизни Нанока, иннуита из Наукана, научного сотрудника Анадырского музея.

Отъезжая от памятника, Нанок вместе с горечью расставания ощутил в душе разгорающуюся радость от мысли, что уже началась дорога домой, в Москву, в Анадырь.

Снег накрыл тяжело идущий вельбот, нахмурившуюся воду и подернутые туманом берега. Ветер мчался от мыса Беринга, отгоняя ледовое поле, которое только что обошли охотники.

Николай Оле натянул брезентовую куртку поверх теплой фуфайки и принялся устанавливать матерчатый фальшборт, чтобы защититься от брызг. Можно, конечно, отцепить моржей, пустить их на дно, освободить суденышко от тяжелой ноши, но эта мысль появилась лишь на мгновение.

Вельбот двигался рывками: мотор был слабый, типа «Вихрь». По инструкции он предназначался для тихих пресных водоемов.

Рулевой надвинул на кепку капюшон, затянул под подбородком шнур.

Оле мельком глянул на него. Комы прошедшей зимой отметил свое шестидесятилетие и формально вышел на пенсию. В день своего юбилея он стал также Алексеем Дмитриевичем, так как потребовалось заполнить соответствующие графы в Почетной грамоте. Старик так и не признал своего нового имени, и посейчас все его звали по-старинному — Комы. После торжественного вечера и пиршества Комы сильно навеселе заявился домой и с порога объявил жене:

— Теперь я — Алексей Дмитриевич!

Старуха молча указала ему на другую постель.

— Ты что? — удивился юбиляр.

— Я не собираюсь спать с незнакомым мужчиной, — ответила старуха.

Таким образом, Комы остался Алексеем Дмитриевичем только в официальных документах и в Почетной грамоте, которая была аккуратно заключена под стеклом и повешена на стене рядом с барометром.

Снег был мокрый и тяжелый. Оле подумал, что не время еще для снега… ведь двенадцатое июня.

Волна шла сзади, и, глядя на ее пенящуюся вершину, Оле каждый раз внутренне напрягался. Но каким-то чудом волна поднимала вельбот вместе с двумя моржовыми тушами, притороченными по бортам, некоторое время несла на своей вершине, а потом оставляла позади, устремлялась вперед, вдогонку за другими волнами, наперегонки с усиливающимся ветром. И все же, когда волна была повыше, какая-то часть ее попадала внутрь вельбота, и стрелок Каанто без устали работал ручной помпой, откачивая воду в колодец для мотора.

Позади него, ближе к Оле, на банках лежали четыре надутых пыхпыха — единственные спасательные средства на случай, если волна все же накроет вельбот.

Правда, если отцепить моржей…

Оле глянул в лицо Комы. Рулевой смотрел вперед, в стену падающего мокрого снега. Где-то там, куда он смотрел, — надежный родной берег, баня на берегу моря, жиротопный цех, а выше, на зеленом бугре, — старые одноквартирные дома по одну сторону ручья, а по другую — новые, двухэтажные, с удобными многокомнатными квартирами — мечта каждого жителя села Еппын. Еппын — значит «наблюдательное место». Село получило такое название потому, что именно с этого места древние китобои высматривали стада морских гигантов, мигрирующих к чукотским берегам от Калифорнийского побережья Америки.

В детстве Оле видел, как с вельботов били китов. Потом пришел запрет: китов стало меньше и разрешалось добывать лишь определенное число — только для питания местного населения.

Но с годами опытных охотников становилось все меньше. Часто на виду, у берегов, резвились китовые стада, но выйти в море было некому и не на чем. Все больше упирали на оленеводство, а морской промысел хирел.

Однажды Оле спросил об этом приезжего начальника из областного управления сельского хозяйства с удивительно вкусной фамилией Компотов.

— Экономику надо знать! — отрезал Компотов. — Ты вот лучше скажи, почему потеряли оленей в вашей бригаде.

Да, оленей в ту весну было потеряно много. Едва родились телята, как задула весенняя долгая пурга, длившаяся с двадцать пятого апреля по двадцать пятое мая — день в день! Потеряли не только новорожденных телят, но и много взрослых оленей. Оле вернулся обратно в Еппын и снова попросился в вельбот Комы… С завтрашнего дня Оле — в отпуске. Впервые за все время трудовой деятельности!

Сквозь разрывы тумана и летящий снег виднелось ледовое поле, пригнанное ветром к берегу. На рейде Еппына стояли два парохода — «Амгуэма» и «Василий Докучаев». Первый привез горючее, а второй — так называемый генгруз — продовольственные и промышленные товары для местной торговой конторы.

Идти вельботу оставалось еще часа полтора.

Под защитой высокого мыса стало потише.

— Попробуй вскипятить чай! — крикнул с кормы Комы.

Оле выудил из-под носовой площадки чайник и примус.

Ему удалось разжечь примус и водрузить на него закопченный походный чайник.

Возвращению Оле в Еппын предшествовали значительные события в его жизни.

Родом Оле был отсюда и еще помнил последние яранги, которые сносили, когда он уже был школьником. В ярангах жили старики-оленеводы. Как-то учительница привела к ним ребят, чтобы показать им, «как жили чукчи при царизме».

В яранге и впрямь было сумрачно. Но уютно горел костер и пахло копченой олениной — редким в прибрежном селении лакомством. В глубине чоттагина[18] сидел хорошо всем известный старик Гырголтагин и слушал радио.

— Футбол! — сказал он школьникам вместо приветствия. — Как они играют! Как переживают! Слышите — стадион шумит? Вот бы еще раз посмотреть! Стадион в Лужниках!

— Вы, дедушка, лучше расскажите школьникам о прошлом, — попросила учительница.

— А я о чем толкую? — с азартом продолжая Гырголтагин. — Три года уже прошло, как ездил в отпуск! Вон уже сколько времени не видел футбола и отважной женщины из цирка — товарища Ирины Бугримовой!

Года через два и этих яранг не стало. Гырголтагин переселился в одноквартирный домик и снова съездил в отпуск, после чего ушел на пенсию и исчез в тундре, переселившись навсегда в оленеводческое стойбище.

Оле рос в интернате, иногда ходил в гости к своим родителям, людям замкнутым и одиноким, не любившим, когда приходил сын.

— Что путаешься под ногами? — ругалась мать. — Кто ты нам? Как родила — забрали тебя в ясли, потом в детский садик, а теперь — живи в своем интернате!

Оле почему-то чувствовал себя виноватым и старался приходить в отчий дом, когда мать была в хорошем настроении. Иногда вдруг она проникалась материнскими чувствами, обильно и сытно кормила сына, дарила ему меховую шапку, а потом снова надолго забывала о нем.

Оле кончал школу, когда встретил Зину Рочгынто. Точнее говоря, как-то по-новому увидел свою сверстницу и землячку. Она шла впереди него светлой ночью в резиновых сапогах и болоньевой куртке. Поднявшись на первую террасу Еппына, Зина обернулась и улыбнулась.

Оле остановился в удивлении.

Добравшись до своей постели в огромной комнате интерната, где уже не топили, Оле долго не мог уснуть, прислушиваясь к небывалому назойливому присутствию в мыслях и в воображении совсем обыкновенной девочки из его класса — Зины Рочгынто.

Зина не собиралась никуда уезжать из Еппына: ее брали на работу в пошивочную мастерскую. А Оле уходил в армию. Он думал, что его увезут далеко-далеко, а служить пришлось на Чукотке, в пограничном отряде. Вернувшись домой через два года, Николай Оле пришел к директору совхоза и заявил, что собирается остаться в селе. Поселился пока у родителей. В то лето возвращения Николай Оле кем только не работал! Сначала послали его в строительную бригаду, на новый корпус зверофермы, потом перебросили в оленеводческую бригаду. В тундре поначалу с непривычки было трудно: здесь или надо было работать, или ничего не делать. Поздней осенью, после забоя оленей, Николай Оле вернулся в село. Получив в конторе совхоза заработанные деньги, он растерялся: в жизни у него не было такой суммы. На радостях, с получки, он накупил всего — зеркальный сервант с побитыми стеклами, который только что был выгружен с парохода и продавался тут же возле магазина, письменный стол и большой стереофонический проигрыватель.