Я иногда, слушая Семена Ивановича, жалею, что не учился дальше. А то стал бы, как он, историком. Историком быть хорошо: вся человеческая жизнь просматривается назад до тех времен, когда мы вместо моржей и китов били мамонтов. Все, что теперь случается, оказывается, когда-то уже случалось. Это очень интересно и поучительно.

Ну вот кончаю тебе письмо писать. Скажу тебе одно: очень хочу домой, да вот не знаю, как это сделать. Крепко тебя целую. Твой папа Николай Оле».

Надя с некоторым разочарованием вложила листки обратно в конверт и задумалась. Совсем мало написал папа про Ленинград. Все больше про этого Семена Ивановича, который Наде совсем неинтересен, хоть он и слушал классическую музыку. Уж лучше бы папа сам пошел в Филармонию. Может, и он услышал бы «Маленькую ночную серенаду» Моцарта и «Пассакалию» Генделя. Но он еще успеет сходить, а когда вернется в Еппын, вот удивится, узнав, что и Надя слышала ту же музыку прямо здесь, в сельском клубе.

Попив чаю после тихого часа, Надя направилась в библиотеку взять Чехова.

Но не успела она отойти от интерната, как ее догнала уборщица совхозной конторы, старая Пэлына, и сказала:

— Владимир Иванович зовет тебя.

Прежде чем попасть к директору, надо было пройти комнату, в которой сидела его секретарша Нина Ува, приехавшая из Сиреников и умеющая печатать на пишущей машинке. Она кивнула Наде и глазами показала на дверь.

В кабинете кроме Владимира Ивановича сидели Христофор Андреевич и мама Зина.

— Надя, — обратился к девочке Владимир Иванович, — ты давно не получала письма от папы?

Темная туча тревоги охватила девочку.

— Что-то с ним случилось? — спросила она пытливо вглядываясь в каждое лицо. Мама Зина смотрела в окно, на флагшток и развевающийся на нем флаг, красный с синей полосой. Христофор Андреевич изучал старинный компас на столе директора совхоза.

— Ничего не случилось с ним, — сказал Владимир Иванович и добавил: — Он жив и здоров. Просто вот беспокоимся: пишет ли он тебе?

— Пишет, — сказала Надя и вынула из кармана два последних письма. — Вот одно письмо из Москвы и сегодняшнее — из Ленинграда.

— Я не хочу иметь с ним ничего общего! — вдруг резко и громко сказала мама Зина и, поднявшись из-за стола, вышла из комнаты.

Снова тревога охватила Надю. Она испытующе посмотрела прямо в глаза Владимиру Ивановичу.

— Наверное, что-то случилось с папой?

— Успокойся, Надя, — терпеливо ответил Владимир Иванович. — Я еще раз тебя уверяю: с ним все в порядке.

Зазвенел телефон, Владимир Иванович не стал брать трубку. Но тут вошла секретарша и сказала:

— Это из «Возрождения».

Тогда Владимир Иванович взял трубку.

— Алло, Константин Владимирович? Это Владимир Иванович из Еппына беспокоит вас. Нашелся ваш делегат? Вернулся? Ну вот, а вы тревожились. Хорошо, хорошо, помню. А да, приглашение на пленум я получил. Значит, встретимся в Магадане. Хорошо, хорошо, привет!

Владимир Иванович положил трубку и весело посмотрел на Надю.

— Ну так что же тебе пишет папа?

— Пишет о памятниках, о театрах, о друзьях, — сдержанно сообщила Надя, подумала и сказала: — Очень скучает по дому и хочет возвращаться.

— А ты была бы рада, если бы он вернулся? — спросил Владимир Иванович.

— Очень! — воскликнула Надя. — Я тоже очень соскучилась!

Христофор Андреевич придвинул конверты к Владимиру Ивановичу и обменялся с ним многозначительным взглядом, не ускользнувшим от внимания Нади.

Владимир Иванович поглядел на конверты и возвратил их Наде со словами:

— Ну иди, гуляй и жди папу.

Надя вышла из конторы озадаченная. Что-то недоговаривали и Владимир Иванович, и Христофор Андреевич. Что же там было такое, на этих конвертах?

Надя бегом спустилась к морю, на свое излюбленное место напротив бани, и уселась на гальку. Достав конверты, она внимательно исследовала их. Все было на месте: сверхзвуковой самолет с хищно загнутым клювом, индексы и даже обратный адрес. На одном конверте стояло — «Москва», а на другом — «Ленинград». Правда, обратный адрес этим и ограничивался, но ведь и на других письмах папа так же писал: сначала — «Бухта Провидения», а потом «Магадан».

Надя услышала шаги за спиной. Это был Катушкин. Он шел с ведром к морю.

— А, Надя! Письма читаешь? Ну читай, читай! Авось что-нибудь вычитаешь!

Он зачерпнул морской соленой воды и потащил в баню. Надя с удивлением смотрела на него.

— Чего зришь? — сказал Катушкин. — Медицина предписала: горячие ванны в морской соленой воде. Говорят — сильное средство против прострела… А тебе до прострелов еще ой как далеко!

— Дяденька! — вдруг решилась Надя. — Если я вас попрошу, вы не откажете?

— Если не про деньги в долг, то не откажу, — обещал Катушкин и поставил ведро на гальку.

— Вот посмотрите, пожалуйста, эти конверты и скажите, что в них неправильно, — сказала Надя, подавая Катушкину оба конверта.

Катушкин молча, деловито сопя, долго рассматривал конверты, даже поглядел на другую сторону и отдал обратно со словами:

— Обратный адрес полагается писать полностью — вот что неправильно. А то — «Москва» да «Ленинград». А если понадобится, как его найти? Ты знаешь, какие это громадные города! Не приведи господь!

Катушкин поднял ведро и зашагал к себе в баню.

И все же что-то случилось. Мама Зина! Она же знает!

Надя помчалась вверх по склону, едва не наскочила на привязанных собак. Вслед ей полетел их встревоженный лай.

Мама Зина была дома. Она мрачно взглянула на дочку и ворчливо сказала:

— Почисти куртку.

На куртке был белый налет. Это всегда случалось, когда Надя садилась на гальку. На гальке был невидимый глазу налет соли, который потом отпечатывался на штанах, на куртке. Надя прошла на кухню, намочила под умывальником ладонь и потерла куртку.

— Мама!

Та сердито посмотрела на Надю:

— Ничего тебе не скажу! Не велено! Вот и все!

— Кем не велено? — сердце запрыгало где-то возле самого горла. — Почему не велено?

Слезы сами полились из глаз. Надя зарыдала. Ноги ее не держали, и она повалилась на диван. Диван был покрыт новым ковром, и жесткий ворс больно царапал щеку. Но Надя ничего этого не чувствовала.

— Ну что ты расплакалась! — вдруг закричала мама Зина. — Ничего не случилось с твоим отцом! Жив он и здоров.

— Нет, мама, с ним что-то случилось, и вы скрываете это от меня, — с трудом проговорила сквозь слезы Надя. — Почему вы не хотите мне сказать правду?

— Не велено! — повторила мама Зина.

Надя утерла слезы и поглядела на мать. Вчера на концерте она показалась ей самой красивой во всем зале. А теперь эта красота куда-то исчезла. Мама Зина была в коротком и тесном платье, отовсюду у нее выпирали складки жира.

Никогда в жизни Надя не смотрела так на свою мать. Теперь она ее не любила по-настоящему.

— Если ты мне не скажешь, — пригрозила Надя, — я пойду в контору и буду громко плакать целый день.

— А я тебя не выпущу отсюда!

Но Надя была уже возле дверей. Одним прыжком настигла ее мама Зина, настигла, схватила за шиворот и втащила обратно в комнату. Мама была очень сильная. Вдобавок она еще раза два стукнула дочь по затылку. Кулак у нее был тяжелый, даром что рука мягкая.

Надя заголосила. Не столько от боли, сколько от обиды. Раньше ее никогда не били.

— Замолчи! — кричала над ней мама Зина. — Вот сейчас возьму ремень и отхлестаю как следует!

— Выпусти меня! — кричала Надя. — Я тебя ненавижу! Ты мне больше не мама! Отпусти меня!

— Никуда ты отсюда не пойдешь! — отрезала мама Зина. — Сиди здесь!

Она вышла из комнаты, и Надя услышала, как в замке два раза повернулся ключ.

Послышались ее торопливые шаги по лестнице, хлопнула на пружине входная дверь.

Надя вытерла слезы и подошла к окну. Мама Зина шла вниз, в сторону пошивочной мастерской.

От окна до земли было от силы метра три. Надя пошла на кухню, сняла с крючка толстое кухонное полотенце, разрезала вдоль и связала. Окно открылось легко. В хорошую теплую погоду дядя Арон иногда раскрывал обе створки, чтобы звуки его электрической гитары разносились по всему селению.