Кругом никто не умирал,

И тот, кто раньше понимал

Смерть как награду или избавленье,

Тот бить стремился наповал,

А сам при этом напевал,

Что, дескать, помнит чудное мгновенье.

Какой-то бравый генерал,

Из зависти к военным хунтам,

Весь день с запасом бомб летал

Над мирным населённым пунктом.

Перед возмездьем не раскис

С поличным пойманный шпион —

Он с ядом ампулу разгрыз,

Но лишь язык порезал он.

Вот так по нашим городам

Без крови, пыток, личных драм

Катился день, как камнепад в ущелье.

Всем сразу славно стало жить, —

Боюсь, их не остановить,

Когда внезапно кончится веселье.

Учёный мир — так весь воспрял,

И врач, науки ради,

На людях яды проверял,

И без противоядий.

Ну и, конечно, был погром —

Резвилась правящая клика.

Но все от мала до велика

Живут, — всё кончилось добром.

Самоубийц, числом до ста,

Сгоняли танками с моста,

Повесившихся — скопом оживляли.

Фортуну — вон из колеса!

Да! День без смерти удался —

Застрельщики, ликуя, пировали.

Но вдруг глашатай весть разнёс

Уже к концу банкета,

Что торжество не удалось,

Что кто-то умер где-то.

В тишайшем уголке Земли,

Где спят и страсти, и стихии,

Куда добраться не смогли

Реаниматоры лихие.

Кто смог дерзнуть, кто смел посметь

И как уговорил он смерть?

Ей дали взятку — смерть не на работе.

Недоглядели, хоть реви, —

Он просто умер от любви.

На взлёте умер он на верхней ноте.

[1976]

Я прожил целый день в миру

потустороннем

И бодро крикнул поутру:

— Кого схороним?

Ответ мне был угрюм и тих:

— Всё — блажь, бравада.

Кого схороним? Не таких…

— Ну, и не надо!

Не стану дважды я просить,

манить провалом.

Там, кстати, выпить-закусить —

всего навалом.

И я сейчас затосковал,

хоть час оттуда.

Вот где уж истинный провал —

ну, просто — чудо!

Я сам больной и кочевой,

а побожился —

Вернусь, мол, ждите, ничего,

что я зажился.

Так снова предлагаю вам,

пока не поздно:

— Хотите ли ко всем чертям,

вполне серьёзно?

Где кровь из вены — как река,

а не водица.

Тем, у кого она жидка, —

там не годится.

И там не нужно ни гроша, —

хоть век поститься!

Живёт там праведна душа,

не тяготится.

Там вход живучим воспрещён,

как посторонним.

Не выдержу — спрошу ещё:

— Кого схороним?

Зову туда, где благодать

и нет предела…

Никто не хочет умирать, —

такое дело.

И отношение ко мне —

ну, как к пройдохе.

спектакль — и тронем.

Ведь никого же не съедим,

в родной эпохе.

Ну, я согласен: побренчим

а так… схороним!

Ну, почему же все того…

как в рот набрали?

Там встретятся — кто и кого

тогда забрали.

Там этот, с бляхой на груди, —

и тих и скромен.

Таких, как он, там пруд пруди…

Кого схороним?

Кто задаётся — в лак его,

чтоб хрен отпарить!

Там этот… с трубкой… как его?..

Забыл!.. Вот память!..

Скажи-кось, милый человек,

я, может, спутал?

Какой сегодня нынче век?

Какая смута?

Я сам вообще-то костромской,

а мать из Крыма,

Так если бунт у вас какой —

тогда я мимо!

А если нет, тогда ещё

всего два слова:

У нас там траур запрещён.

Нет, честно слово!

А там порядок — первый класс,

глядеть приятно.

И наказание — сейчас

прогнать обратно.

У нас границ не перечесть,

беги — не тронем!

Тут, может быть, евреи есть?

Кого схороним?

В двадцатом веке я? Эва!

Да ну вас к шутам!

Мне нужно в номер двадцать два!

Лаврентий спутал!

В младенчестве нас матери пугали,

Суля за ослушание Сибирь, грозя рукой.

Они в сердцах бранились и едва ли

Желали детям участи такой.

А мы пошли за так на четвертак, за ради бога,

В обход и напролом, и — просто пылью по лучу.

К каким порогам приведет дорога?

В какую пропасть напоследок прокричу?

Мы север свой отыщем без компаса —

Угрозы матерей мы зазубрили как завет.

И ветер дул, с костей сдувая мясо

И радуя прохладою скелет.

Мольбы и стоны здесь не выживают —

Хватает и уносит их позёмка и метель.

Слова и слёзы на лету смерзают —

Лишь брань и пули настигают цель.

Про всё писать — не выдержит бумага,

Всё — в прошлом, ну, а прошлое — быльё и трын-трава.

Не раз нам кости перемыла драга —

В нас, значит, было золото, братва!

Но чуден звон души моей помина,

И белый день белей, и ночь черней, и суше снег —

И мерзлота надёжней формалина

Мой труп на память сохранит навек.

Я на воспоминания не падок,

Но если занесла судьба — гляди и не тужи:

Мы здесь подохли — вон он, тот распадок, —

Нас выгребли бульдозеров ножи.

Здесь мы прошли за так, за четвертак, за ради бога,

В обход и напролом, и просто пылью по лучу, —

К таким порогам привела дорога.

В какую ж пропасть напоследок прокричу?

[1977]

Был побег «на рывок» —

Наглый, глупый, дневной:

Вологодского — с ног,

И — вперёд головой!..

И запрыгали двое,

В такт сопя на бегу, —

На виду у конвоя

Да по пояс в снегу.

Положен строй в порядке образцовом,

И взвыла «Дружба» — старая пила,

И осенили знаменьем свинцовым

С очухавшихся вышек три ствола.

Все лежали плашмя —

В снег уткнули носы,

А за нами двумя —

Бесноватые псы.

Девять граммов горячие,

Как вам тесно в стволах!

Мы на мушках корячились,

Словно как на колах.

Нам — добежать до берега — до цели,

Но свыше — с вышек — всё предрешено:

Там у стрелков мы дёргались в прицеле —

Умора просто, до чего смешно!

Вот бы мне посмотреть,

С кем отправился в путь, —

С кем рискнул помереть,

С кем затеял рискнуть.

Где-то виделись будто…

Чуть очухался я,

Прохрипел: «Как зовут-то?»