— А она не умрет, Володя, смотри — почти и не дышит.

— Да не мельтеши ты! Принеси лучше лед и валерьянку.

Тамара начала уже приходить в себя. Обморок длился минут сорок, а то и больше.

— Что это со мной было? — спросила она.

— Обморок, — ответил Володя.

— А почему лицо болит?

— Это я тебя в чувство приводил — боялся, не очнешься.

Тамара улыбнулась невесело.

— Я живучая! Ну и что, Лариса, дальше? — попыталась она восстановить прерванный разговор.

— Нет уж, хватит на сегодня! Концерт окончен! Доброй ночи, дорогие москвичи! — замахал руками Володя. — Ложимся спать.

Легли. Тамара, конечно, не уснула ни на секунду, то вынашивая планы мести, то снова плача, себя жалея и понимая, что никому она мстить не будет, да и не изменит ничего, разве что отравится только. Это она уже пробовала после того, как из училища выгнали, было больно и страшно, особенно, когда откачали и когда вернулось сознание, — больно, страшно и стыдно.

«И что ты этим докажешь? — спрашивала она себя. — Что он пожалеет да пострадает?» Так она уж этого не увидит. Вот если бы отравиться, умереть, но увидеть, как он страдает, — тогда другое дело, а так — нет, не стоит. Пережила же она, что он, разведясь с женой, даже и не заикнулся о женитьбе на ней. Переживем и это. Кстати, интересно узнать, что за девочка, на которую он запал?

Утром она, как могла, привела себя в порядок, взяла у Ларисы, которая долго извинялась, очки черные и поехала домой. Володя до такси проводил, он хороший падана и, может, еще удастся ее вытащить. На прощание погладил ее по волосам и попросил:

— Ты только не делай глупостей. Все будет о’кей!

Тяжело поднялась она на третий этаж.

«Хоть бы отца не было дома», — подумала она, отпирая. И вдруг — Николай…

— Здравствуй, — говорит.

— Здравствуйте, — ответила Тамара, — и повисло молчание, только струны звенели долго на упавшей его гитаре. Отец, уже сильно навеселе, с любопытством глядел, что будет, но третий человек, который был в комнате, предложил:

— Пойдем-ка, Максим Григорьевич, за второй — эта уже иссякла. — И Максим Григорьевич поднялся и вышел вслед за Толиком, у которого не было фамилии, а была странная профессия — пассажир.

— Та-мар-ка, То-мочка, — проговорил он нараспев. — Золотая моя, Томка! — добавил он еще трудно и едва переведя дыхание, как бы беря разбег. — Вот и ты, а я уж думал, сидеть мне до вечера с Максимом Григорьевичем и спиваться, — пошутил он, а потом опять горло ему перехватило. — Переменилась ты, девочка, должно быть, а для меня — нет, такая же, как в тот день, когда сказал тебе — не жди. Как будто и не было трех лет.

— А я бы, Коля, и не ждала, — некстати вставила Тамара.

— Ты погоди, ты — потом, дай я выговорюсь. Я за это время столько с тобой переговорил, что сейчас хоть сотую часть успеть — и то на год будет. Я стихи тебе писал да песни и видел тебя во сне, да и наяву. Когда захочу — вначале, на лесоповале еще, погляжу на дерево — и захочу, чтобы ты за ним стояла и на меня глядела. И ты стоишь и глядишь, а я тебе говорю ласковые слова. И сколько раз хотел написать, а потом думаю — зачем напоминать? Пусть живет сама, без меня, и гнал я тебя из своей головы, железом выжигал, аж выл, а не выгнал и не выжег. Всегда чувствовал, что ты где-то по земле ходишь, и обнимал тебя несчетно раз. Иди-ка сейчас поближе, Томка!

— Не надо, Коля, — она ошалела немного от сбивчивых, сильных его слов, немного даже каких-то книжных, — для тебя как не было этих трех лет, а для меня были — и какие еще. А сейчас — и совсем не до тебя, Коля. Ты бы ушел! А?

Но такой уж характер был у Николая Святенко, что если ему поперек, если не по его выходило, он сразу наглел и обретал уверенность.

— Какие мы, Томочка, стали взрослые да печальные, — сказал он привычным уже для себя тоном. — Речей нежных не слушаем, из дому гоним. Да неужто, думаешь, уйду? Бог с тобой, Тома, я три года эту минуту ждал, а сейчас — встать да уйти? А ну-к, подойди, подойди, вот так… да обними, да заплачь, как будто ждала, да и скажи даже; «Колька! Я по тебе иссохла! Я без тебя не жила! Я об тебе думала дни и ночи, а ты даже знать о себе не дал, мерзавец ты последний!» — уже шутливо закончил он и потянул уже к ней руки.

— Коля! Я по тебе не сохла, и жила без тебя много, и не вспоминала тебя почти.

— «Почти»! Это хорошо, — сказал Колька. — Это очень хорошо — «почти». Значит, все-таки иногда! А? Мне и этого хватит.

Он так обрадовался этому «почти», будто она сказала — люблю.

— Успокойся, Коля! Сядь! Говори лучше что-нибудь веселое или пой.

Передохнул немного Николай и поднял гитару. Сердце бешено стучало, а песня уже была на языке, не его песня, чужая, но вроде как будто и его.

гитара подвирала, потому что треснула она, падая. Колька подкрутил колки и продолжал, не заметив даже, как удивленно смотрит на него Тамара.

пел Николай тихим, севшим голосом, почти речитативом выпевая нехитрую мелодию.

Колька нарочно вставил «Тамарка» вместо положенного «Надюха».

закончил Колька просительно и отчаянно, с закрытыми глазами, и повибрировал грифом, чтобы продлить звук, отчего вышло совсем уж тоскливо.

— Ты откуда эту песню знаешь? — спросила она, когда он открыл глаза и взглянул на нее.

— Это ребята привезли. Какой-то парень есть, Александр Кулешов называется. В лагере бесконвойные большие деньги платили за пленки. Они все заигранные по тысяче раз, мы вечерами слова разбирали и переписывали. Все без ума ходят от песен, а начальство во время шмонов, обысков то есть, листочки отбирало. Он вроде где-то сидит, Кулешов этот, или даже убили его. Хотя не знаю. Много про него болтают. Мне человек десять совсем разные истории рассказывали. Но наверное, все врут. А тебе понравилось…

— Понравилось, — тихо ответила Тамара, — спой, Коленька, еще, — попросила она.

— Потом! — Он снова приблизился к ней, отложив гитару, и попросил: — Ты, может, все же поцелуешь меня, Том?!

Она не ответила. Тогда Колька сделал то, что и должен был в подобном случае — отворил он балконную дверь, перекинулся одним махом через перила и угрозил, что разомкнет пальцы, если его сей же момент не поцелуют страстно и долго, в губы. Попросил он так, чтобы что-нибудь сказать и разрядить, что ли, обстановку, вовсе не рассчитывая, что просьбу его удовлетворят. Но неожиданно для него и для себя Тамара подошла к нему, висящему на перилах, и поцеловала так, как он требовал, долго и горячо, может быть, и не страстно, но горячо.