— Пока жерди для культурного пастбища будешь заготовлять, а там пойдешь на строительство доилки. Платить будут прилично, у нас хозрасчет кругом, нормы и расценки на все — успевай только считать да записывать. Тебя я не, обижу, не беспокойся.

— Спасибо, — небрежно кивнул Володя. — Видать, этот ваш Логинов — дельный человек?

— Да как тебе сказать? — наморщил лоб Алексей. — Хозяйствует толково, но какой-то он угловатый, черт его знает… Избаловало его прежнее районное, начальство, ну он и ершится, всех удивить хочет. В общем, палец ему в рот не клади, а так, по-моему, мужик справедливый.

— Ага, понятно, — сонно пробормотал Володя, он почувствовал усталость как-то сразу — может быть, потому, что до этого все время держался напряженно, скованно. А Осипов, опьянев, стал еще более самим собой — перестал без нужды морщить лоб и поджимать губы, его жесты приобрели мальчишескую непринужденность. Он был симпатичным парнем, этот Алексей Осипов, и Володя без всякой зависти подумал, что бывший сержант, конечно, должен нравиться девушкам.

Как бы угадав его мысли, Алексей внезапно спросил:

— Давеча я видел ваших девчат — ничего себе… Ты, случайно, не за ними увязался? По необходимости, так сказать?

— Не болтай ерунду, — вяло проговорил Володя, за внешним безразличием скрывая легкое, смущение.

— Ты же знаком с ними?

— Ну, знаком. Так, по-шапочному…

— Все равно. Там одна есть — как глянула, у меня мурашки по коже… Ну, ладно, утро вечера мудренее. У тебя уж глаза посоловели. Отдыхай, а я еще посижу, подумаю…

Володя тяжело поднялся, прошел за занавеску к кровати. Раздеваясь, подумал: «Уж не Верочка ли ему приглянулась? Ну это, знаешь ли…»

И упал на кровать поверх одеяла.

— Катя, вставай! Да поднимайся же, уже четыре часа! Опоздаем же! — отчаянно торопила Верочка подругу, лежавшую на постели лицом к стене и упорно натягивавшую на себя цветастое байковое, одеяло.

Верочка, уже почти одетая, разозлилась и, изловчившись, сдернула одеяло на пол. Катя села на кровати, крикнула:

— Сейчас же отдай одеяло! — увидев, что Лена тоже одевается, плаксиво запричитала: — Ну куда вы торопитесь, девочки? Ведь и коровы еще спят, а по распорядку мы должны дойку в пять начинать. Я прямо как побитая после вчерашнего, и нечего было меня будить, я бы вас все равно догнала.

— Мы тоже вчера не прохлаждались, — отрезала Лена.

— И в клуб можно было бы не ходить, вот и выспалась бы, — сочувственно отозвалась Верочка, поднимая одеяло.

Но Катя уже окончательно поборола сон. Она спрыгнула босыми ногами на прохладный пол, вскинула над головой руки, присела, быстро выпрямилась, до хруста в пояснице наклонилась назад… Скованность мышц постепенно проходила, только поясница продолжала ныть и по-прежнему болью отзывалась на каждое движение. А все потому, что вчера Катя старалась работать за двоих, хотела показать, что они не на такое еще способны, даром что всего десятый день в колхозе.

Уж такая она, Катя, — для нее на людях и смерть красна. Но по утрам ей приходилось плохо…

Вчера Юра Ивашкин, комсомольский секретарь, организовал молодежный субботник по вывозке навоза. Логинов выделил трактор, бригадир комплексной бригады Бугров мобилизовал всех свободных лошадей. Дороги почти не было — последний снег сошел несколько дней назад. Но у скотного двора скопились огромные залежи навоза, которые нельзя было добыть зимой. Их решили убрать сейчас. Конечно, у доярок и без этого хватало хлопот, да их никто и не заставлял участвовать в субботнике, но Верочка пошла «из-за принципа» — ей противен был этот непорядок возле скотного двора, Катя — чтобы «доказать», а Лена — из солидарности с подругами.

Пришлось потрудиться и Володе, но он ковырял навоз вилами с таким нескрываемым презрением, что вызвал недовольство даже у Алексея Осипова. Алексей оказался молодцом: он успевал всюду, распоряжался, подбадривал, работал с завидной неутомимостью. И при всем этом ухитрялся постоянно находиться возле Лены Прилуцкой. Володя мог быть спокоен: Верочка Алексея нисколько не интересовала, как и он ее. Впрочем, на Володю она тоже почти не обращала внимания. Он и хотел бы поговорить с ней по-хорошему, но его удерживала мысль, как бы Верочка не подумала, что он приехал сюда из-за нее. Этого еще не хватало!..

Все-таки Осипов тогда, на субботнике, вывел Володю из равновесия. Заметив, что его новый друг то и дело морщит нос от острого навозного запаха и старательно обходит мутные коричнево-маслянистые лужи, Алексей громко проговорил:

— Что, не нравится, Булавин? А между прочим, хлеб-то на навозе растет, не забывай.

— Умные вещи приятно слушать, — буркнул Володя. — А я и не, догадывался. Чем мозоли набивать, ты бы побеспокоился бульдозер да погрузчик сюда доставить, а этим, — он приподнял вилы, — и дурак может орудовать.

— Но-но! По-твоему, тут все дураки, один ты умный нашелся? — сомкнул к переносью брови Осипов.

— Да нет, ты же умную речь завел… а я уж как-нибудь с вилами. Дело нехитрое.

К их перебранке прислушивались. Верочка почему-то покраснела и не поднимала глаз, Лена снисходительно посмеивалась. Юра Ивашкин, черноглазый, с крупными веснушками на курносом лице, подвижный и ловкий, весело сказал:

— Вилы — тоже инструмент, ты их, Булавин, не охаивай. Они еще нам послужат. А ну, ребята, навались, немного уж осталось!

Володя криво усмехнулся, однако под многими любопытными взглядами, устремленными на него, вынужден был поглубже воткнуть «инструмент» в навоз…

А Катя перестаралась с самого начала. И вот теперь, закончив зарядку, она с ужасом посмотрела на свои ладони, протянула их к Верочке.

— Как же я доить буду? Вот уж не ожидала…

Ее, выразительное лицо, чуть припухшее и нежное после крепкого сна, страдальчески сморщилось. Еще так недавно она гордилась своими руками — тонкими и нервными, с белой кожей, с длинными пальчиками. Что с ними стало? На ладонях — побагровевшие за ночь волдыри, суставы противно утолщились и не переставали ныть с первого дня, кожа потемнела и шелушилась, несмотря на смазывание кремом. Особенно приводил Катю в отчаяние запах, исходящий от рук, — это был смешанный запах парного молока, навоза и крема. Правда, сама Катя постепенно перестала его ощущать, но это еще больше расстраивало ее: она живо представляла гримасу Виктора, когда она при встрече подаст ему руку, и он почувствует этот невообразимый запах.

У Верочки ладони выглядели не лучше, однако ее это мало беспокоило. Но Катю она искренне пожалела.

— Как же ты? Говорила ведь тебе — надень рукавицы…

— Да ведь все были без рукавиц, — возразила Катя. — Ладно, обойдется…

Лена, как всегда, отмалчивалась. Верочку пугала ее замкнутость. О чем Лена думает? Как относится к их новому положению? Раньше она, по крайней мере, иронизировала над всем и над всеми, а теперь только усмехается изредка, скажет «да» или «нет» и делает свое дело, словно автомат какой. А то вдруг вспыхнет ни с того ни с сего, как искра на ветру, и опять молчит. Верочка предполагала (хотя внешне этого не было заметно), что Лене, наверное, достается труднее всех, но когда она попробовала заговорить на эту тему, Лена неохотно ответила:

— Чего уж там, раз назвались груздями — нечего обратно из кузова лезть. Не стоит философствовать…

В другой раз она сказала с затаенной горечью:

— Другие же работают доярками — чем они хуже нас? А привыкнуть ко всему можно.

Верочка только вздохнула…

Старые доярки, которых они должны были заменить, приняли девушек хорошо, учили, показывали, делились многолетним опытом. Тетя Паша, их хозяйка, уходившая по старости с фермы совсем, взяла под свое шефство Верочку, Фаина Скобликова готовилась передать свою группу коров Кате, а Лена должна была принять группу Анны Ляпуновой. Была еще одна доярка — смугленькая, расторопная, с тугими косами, Аня Шустикова, работавшая на ферме всего второй год. Официально к ней не была прикреплена ни одна из новеньких, но добродушная Аня помогала им, пожалуй, больше всех.