А главное — корреспондент пишет: самое трудное уже позади. Ну как же он не понимает, что самое трудное, — это выдержать, а решиться может любой. Вот и Володя решился, кто его знает — почему. Он-то ведь наверняка убежден, что без него здесь обошлись бы. А она? Понятно, обошлись бы и без нее, не ахти какой она ценный работник, но тогда ее место было бы занято кем-то другим, и вот этого-то Верочка тоже не могла себе представить. Ее коровы, ферма, колхоз — все это стало своим, привычным, за все это она несла какую-то долю ответственности, и не только перед людьми — перед собственной совестью. Вот почему она выдержит до конца, каким бы этот конец ни был. Но он не может быть плохим, напрасно Лена сомневается. Верочка перевернулась на другой бок, отбросила с лица одеяло и широко раскрытыми глазами уставилась на Лену. Лена лежала к ней спиной, не шевелясь, но неизвестно было, спала она или тоже думала свои думы. Так прошло несколько минут. И все-таки терпение Верочки было вознаграждено: вдруг одеяло на Лене шелохнулось, поползло вниз, и Лена рукой водворила его на место.
«Значит, не спит. Но о чем она может думать? Не об Осипове же. И не о Кате — в ней-то Лена уверена. О чем же? А может…»
Верочка испугалась собственных подозрений, показавшихся ей нелепыми и низкими. Но они возникали в ее голове вновь и вновь, в особенности при воспоминании о том, как Лена сначала пыталась убедить, что Володя якобы все знает об отношениях Верочки с Юркой и потому избегает встреч с ней, а потом выразила радость оттого, что Верочка и Юрка по-хорошему дружат между собой. Похоже, Лена хочет в душе, чтобы эта дружба перешла у них в нечто более серьезное, но неужели она не, поняла, что это невозможно — хотя бы потому, что Верочка даже не задумывалась об этом. Что же касается Юрки…
Позавчера, подоив коров, Верочка пошла на реку выполоскать свой клеенчатый фартук. Наверное, Юрка следил за ней, потому что вскоре она заметила его рядом и насмешливо спросила:
— Ты чего прибежал?
— Ничего, так… — Он ковырял песок подобранной на берегу суковатой палкой и не поднимал глаз.
Верочка улыбнулась и продолжала полоскать.
— Вера…
Голос у него прозвучал столь необычно, что она невольно выпрямилась и тоже почему-то опустила глаза.
— Вот, я давно хотел сказать… Теперь-то я понял, а раньше не понимал, ну и надеялся… Ты, не иначе, Володьку любишь, он сам мне признался, а только знай: я все равно тебя буду любить.
— Не надо, Юра…
— Ладно. Не буду. Только знай…
И он, с силой воткнув палку в землю, ушел так же неожиданно, как и появился…
Вот и все, что у них было. Чего же тут скрывать? Лене она об этом не рассказала — зачем? Но если бы это было нужно, Верочка все рассказала бы Володе, пусть он судит ее сам. Только ведь ему сейчас и дела-то до нее нет. Но почему все это интересует Лену?
Верочка почувствовала, что подобные вопросы могут завести ее слишком далеко, а ей без того было стыдно за нехорошие мысли. Она плотнее укрылась одеялом и изо всех сил старалась заставить себя думать о чем-либо другом, что не имело отношения ни к Володе, ни к Лене, ни вообще к тому, что произошло в последние дни…
XIV
В пачке свежих газет Логинов обнаружил письмо. Газеты были принесены почтальоном еще утром, но лишь сейчас, около одиннадцати вечера, Логинов на досуге просматривал их. В июне день несказанно удлинился, подошла пора светлых ночей, и все-таки времени не хватало. Зато уж после одиннадцати Логинов считал себя вправе, заняться, как он говорил, «самообразованием».
Письма он недолюбливал, особенно те, которые приходили не домой, а в контору и адресовались длинно и сухо: председателю колхоза имени Ильича тов. Логинову С. Е… Чаще всего в них заключались просьбы, напоминания, извещения. Однако он добросовестно прочитывал их и редко накладывал резолюции — отвечал сам.
Логинов по привычке надорвал конверт и только тогда заметил, что письмо это из редакции районной газеты и адресовано секретарю парторганизации.
— А, понятно, — усмехнулся он. — Опять статью просят. И наверняка положительную. Интересно, на какую тему? Уж не о помощи ли молодым животноводам? Ох, вскружим мы им головы!.. Марта Ивановна! — крикнул Логинов в общую комнату.
В кабинет вошла Марта Ивановна — пышноволосая, в запыленной белой блузке с короткими рукавами, слегка загоревшая.
— Подбили итоги? Кто же впереди за декаду?
— Вторая ферма. Анна Ляпунова держится крепко, но и девчата подтянулись. За месяц второе место им будет обеспечено, а это немало. Думаю, что по полторы тысячи литров за лето они получат.
— Не беда, если получат чуть меньше, зато не в среднем, а действительно от каждой коровы. Конечно, рекордистки нам нужны, да ведь не они погоду делают.
— На второй ферме стадо племенное, а на молодежной племенную работу мы, по сути, только начали. Именно на рекордисток у них вся надежда, иначе, какая же это коммунистическая бригада без рекордов? У Лены Прилуцкой Смелая надаивает сейчас по двадцати пяти литров, а у Ляпуновой в прошлом году только восемнадцать давала.
— А сколько на ферме таких, как Смелая?
— Ну немного, конечно, но дело не, в этом. Как ты не понимаешь, Сергей: если бы Смелой у девчат не было, ее пришлось бы взять с другой фермы и дать им. Тут важен пример, престиж. О них же теперь весь район знает.
— М-да… — Логинов протянул письмо Марте Ивановне. — Вот тут наверно и просят тебя написать об этом… так сказать, поделиться опытом делания рекордов. Извини, конверт я надорвал, но вовремя спохватился.
Марта Ивановна недовольно посмотрела на Логинова, однако он не стал дальше, оправдываться и с явным интересом взялся за газету. Она принялась читать письмо.
— Ты подумай только! — возмущенно воскликнула Марта Ивановна и брезгливо бросила письмо на стол, словно оно жгло ей руки. — Какая гадость!
— Что такое? — удивленно спросил Логинов. — К чему такие сильные слова? Ну не хочешь статью писать — и не пиши, не дадут же тебе за это строгий выговор.
— Да ты прочти, прочти, что тут написано, это же, безобразие, это черт знает что такое! — выпалила Марта Ивановна, вскакивая со стула.
Логинов беззвучно хохотал: его всегда забавляли подобные вспышки, иногда по пустячному поводу. Все-таки он не без любопытства взял письмо, рассчитывая чуть позже посмеяться над Мартой Ивановной всласть. Однако уже первые строки насторожили его, на крутом подбородке сильнее обозначились мелкие оспины.
«ДОРОГАЯ РЕДАКЦИЯ
Сомневаюсь, что мое письмо будет опубликовано на страницах Вашей газеты, но, быть может, вы сочтете возможным ознакомить с ним небезызвестных Вам В. Аникееву, Е. Прилуцкую и Е. Орешкину. Я прочитала очерк «Счастье трудных дорог», а потом и обязательство этих девушек, решивших бороться за звание фермы коммунистического труда. Позвольте Вам сказать, что я не верю в их благородные побуждения. Все это «показуха» и фальшь, а на деле все обстоит гораздо проще. Увидите, пройдет месяц, пусть даже, полгода — и писать о них будет нечего. Мало ли у нас таких «мыльных пузырей»? Развеется, как дым, головокружение от призрачной славы, наступят серенькие будни, и девушки сбегут (как сбежали уже многие,) или, если хватит терпения, будут тянуть опостылевшую лямку, как и все. Потому что, я уверена, никаких особых патриотических чувств они не испытывали, когда поехали в колхоз, а просто было увлечение очередным «движением», вот и все.
Конечно, на первых порах им постараются создать лучшие условия, даже, возможно, и звание почетное присвоят, но все это будет показное, а не настоящее. Так что умиляться сейчас этими «героинями» преждевременно и смешно.
Внизу стояла приписка от редакции:
«Как нам удалось выяснить, Эмилия М. — учащаяся десятого класса, сейчас сдает экзамены на аттестат зрелости. Публиковать ее письмо считаем нецелесообразным, это чистейшая демагогия. Опубликование письма повредило бы и вашим девушкам, и самому автору. Пересылаем его вам для сведения».