Они поехали ко второй ферме, где Бугров заканчивал закладку большого силосного бурта наземным способом. Самойлов с живейшим интересом следил за гусеницами трактора, трамбующими зеленую массу, удовлетворенно мял в пальцах изрезанную влажную траву и при этом как-то не замечал людей, которые шепотом спрашивали у Логинова: «Кто это? Не из области?..» — и удивленно переглядывались. Очевидно, секретарю важно было, что дело шло быстро и правильно, а кто его делал — интересовало мало.

Потом они ходили по скотному двору, построенному еще по старым проектам, со стойлами и кормушками, с проходами посредине и возле стен. Логинов собирался переоборудовать двор к зимовке для беспривязного содержания скота. Секретарь райкома молча выслушал его объяснения, несколько раз одобрительно кивнул головой и, шурша плащом, вышел на волю. Он и здесь не заметил двух женщин, убиравших навоз, хотя среди них была та самая Анна Ляпунова, которую Самойлов упоминал весной в докладе на совещании животноводов. В другое время Логинов непременно сказал бы секретарю об этом, а сейчас только осуждающе усмехнулся.

В другие бригады Самойлов не поехал. Расстались они холодно, однако Логинова это уже не задело. Он был зол на себя и думал о том, что, так или иначе, эта встреча с секретарем райкома оказалась поучительнее всех прежних…

Осипова с работы сняли. Логинов решился на эту меру с нелегким сердцем, так как чувствовал, что и он виноват в промахах бедового учетчика-нарядчика. Но, помимо того, что Осипов и раньше относился к своим обязанностям пренебрежительно, словно делал кому-то одолжение, Логинов считал, что этот шаг послужит уроком для других. С Бугровым у него был по-мужски прямой разговор, после которого тот два дня неотлучно находился на «чертовом» кукурузном поле. Культиватор пустить не удалось, сколько ни бились. С полсотни метров все шло хорошо, но в каком-то месте междурядья то суживались, то расширялись, и лапы культиватора безжалостно вырывали все растения подряд. Да, квадраты не получились, и это тоже был для Логинова горький урок. Пришлось все делать вручную. Бугров доказывал Логинову, что прореживание гнезд и рядков — глупость, нелепая причуда агрономов, наносящая вред урожаю, но Логинов был неумолим. С болью в сердце смотрел Бугров, как проворные руки колхозниц выдергивали лишние растения, как на его глазах оголялось, сиротело поле, еще недавно сплошь покрытое всходами. И не понимал, почему над ним посмеивались. Ему было по-крестьянски жаль каждый, пусть даже совсем хилый стебелек, только и нашедший и себе сил, чтобы взойти и затем зачахнуть, отняв у более сильного собрата пищу…

Логинов с четырех часов утра разъезжал по бригадам и участкам. С Мартой Ивановной он почти не виделся, но о приезде Самойлова и обо всем, что тогда произошло, рассказал ей при первой же встрече. Марта Ивановна возмутилась «придирками» и «черствостью» секретаря райкома, но в душе была рада, что Логинов умолчал о Кате. Умолчала и она о своем недавнем разговоре с Верочкой, хотя Логинов и спросил ее о самочувствии девушек.

— Все хорошо, не беспокойся, — уверенно сказала она. — Работают отлично, надои растут. Да ты разве не видел в газете? Звонили из райкома комсомола, спрашивали о показателях. Ну так вот, наша бригада на первом месте среди молодежных.

— Об Орешкиной ничего не слыхать?

— Нет. Да о ней уже и забыли все.

Логинов с внезапной горячностью сказал:

— Не верю! Не может быть, чтобы Вера и Лена могли забыть о своей подруге. А ты? Как ты можешь спокойно говорить об этом? Она же уехала в такой тревоге, я это сразу почувствовал, я не мог ошибиться… Но если я и ошибся, все равно надо узнать, что с ней.

— Нет уж, уволь, — сердито сузила она свои темные, не вбирающие сочувствия глаза. — Орешкина столько вреда бригаде принесла, а я бы о ней справлялась: не обидели ли Вас, уважаемая?.. Небось, знала, на что шла, а у меня и без того хлопот дай боже.

— Уж не с бригадой ли?

— Ну вообще… — Марта Ивановна неопределенно развела руками. — А бригада, что ж… я же сказала, что у девчат показатели отличные.

Логинов искоса глянул на нее, сказал раздумчиво:

— А все-таки я чувствую себя перед Катей в чем-то виноватым. Чёрт его знает, не сумел к ней подойти, что ли. Теперь-то я понимаю, что она могла бы рассказать о себе больше, а тогда постеснялся расспрашивать. Напрасно поделикатничал. Неужели девчата ничего о ней не разузнали?

— Говорю тебе — нет, — с явной досадой ответила Марта Ивановна. — Не понимаю, для чего это нужно? Чтобы разбередить живую рану? Странная у тебя чуткость. То ты отпускаешь человека невесть по какой причине, даже не задумавшись о последствиях, то начинаешь раскаиваться.

— Я вовсе не раскаиваюсь, что отпустил Орешкину. Ты все понимаешь шиворот-навыворот. Она уехала бы и без разрешения, это было совершенно ясно. Ладно, кончим этот разговор. — Он устало махнул рукой.

— Я тоже так думаю, — сухо сказала Марта Ивановна, не скрывая обиды. — Не, об этом с тобой надо бы говорить, да, вижу, и ты не очень-то меня понимаешь. Вернее, не хочешь. Что ж…

Она медленно повернулась и, опустив покрытую старым, уже выцветшим платком голову, пошла прочь.

Логинов не шевельнулся, думая о чем-то своем.

Марта Ивановна шла к себе на квартиру подавленная и растерянная. В начале разговора она хотела поделиться с Логиновым своими заботами, но, как только он спросил о Кате, это желание сразу пропало. Да, Логинов смотрел на вещи другими глазами и, конечно, не понял бы ее. Ему, кажется, вовсе безразлично, будет ли существовать бригада, завоюет ли она звание коммунистической. И если бы ему сказать, что бригада близка к развалу, он наверное спокойно ответил бы: «Что ж, значит, ты поспешила, Марта…» Снова виноватой оказалась бы она.

Но она не чувствовала себя виноватой, напротив. Она отнюдь не, спешила, но и не собиралась ждать, пока девчата станут совсем «чистенькими». Если бы не Катя, наверняка все бы шло так, как задумано. А теперь вот и Лена…

Марта Ивановна ежедневно бывала у девушек, чтобы поднять их дух. Она рассказывала им о новых и новых коллективах, вступавших в соревнование за право называться коммунистическими, читала статьи из газет о тех, кто уже завоевал это звание, говорила, что все это не так трудно и сложно, как некоторые представляют. Она сама садилась под корову, если у девчат что-нибудь не ладилось, дополнительно выписала на все стадо концентратов, а коровам-рекордисткам установила повышенный рацион. Ее не смущало, что другие фермы не получали ни концентратов, ни картофеля, хотя там коровы паслись не на культурных пастбищах, а на скудных лесных полянах. Все это Марта Ивановна делала потому, что была уверена — так делается везде. Не могла же она поставить девчат в равные, а тем более в худшие условия по сравнению с остальными фермами, особенно после того, что случилось. Они должны почувствовать свое превосходство над другими, и тогда можно за них не опасаться. Быстрый, ошеломляющий успех разом покончит со всякими сомнениями, заставит забыть любые неприятности. Девушки станут героями, и это будет делом рук одной Марты Ивановны, никого больше.

Как и в первые дни, Марта Ивановна была по-матерински ласкова и заботлива со всеми одинаково, приучилась называть девчат Верочкой, Леночкой и Анечкой, дарила им разные вещички из своего неисчерпаемого гардероба и думала, что такая близость позволит ей тотчас уловить малейшие движения души у своих подопечных.

Так оно, пожалуй, и было. Марта Ивановна знала, например, что Верочка дружна с Юркой Ивашкиным, так как Верочка сама сказала, что Юрка хороший парень. И Марта Ивановна всячески расхваливала перед Верочкой — Юрку, а перед ним — Верочку. Правда, ей казалось странным их упорное молчание, но она не теряла надежды стать их единственным поверенным. Лена интересовалась нарядами, и Марта Ивановна охотно рассказывала ей о последних модах. Еще проще было с Аней. Аня по-детски радовалась, что сумела перегнать многих опытных доярок колхоза и только беспокоилась, как она после двухгодичного перерыва будет учиться в седьмом классе. Раньше она об этом как-то не задумывалась, но теперь, когда ее имя то и дело упоминали в числе передовиков, учиться, конечно, необходимо. И Марта Ивановна с трогательной нежностью ободряла Аню.