Альберт Мифтахутдинов

Спроси заклинателей духов

Спроси заклинателей духов

1

В октябре 1924 года (Аляска) Кнуда Расмуссена посетил Великий Заклинатель Духов Наягнек. Среднего роста сильный старик, огонь в глазах и властный голос. Наружность у него была ужасающая: маленькие пронзительные глазки дико блуждали, нижняя челюсть хлябала под неплотно наложенной повязкой, какой-то человек, желая убить его, обезобразил ему лицо.

Великий Полярный Путешественник спросил у Великого Заклинателя Духов:

— Из чего состоит человек?

— Из тела, как видишь, из имени, которое ты унаследовал от умершего. И еще из чего-то, из непостижимой силы, которую мы зовем «ютир» — душа. Она дает всему жизнь, форму, внешность.

— Как, по-твоему, живут люди?

— Они разобщены… они слабы, потому что не умеют отдаваться чему-нибудь одному сразу. Великий охотник не должен быть одновременно великим женолюбцем. Но никто не в силах перестать это делать.

2

Когда прилетел вертолет, нам оставалось только снять палатку — все давно было собрано, вертолет прилетел на пять дней позже срока. Мы лихорадочно забрасывали груз, хотя, в общем-то, торопиться было некуда. Летчики бродили по берегу реки, собирали отбракованные нами камни, те, что покрасивее, а один умудрился даже пристроиться с удочкой и выловить хилого чебачка.

На аэродроме мы долго ждали машину и в поселке появились только к вечеру. Почта еще работала, и, свалив на кухне рюкзаки, мы ринулись сломя голову на «востребования». Еще бы — полтора месяца без писем.

Каждый получил по пачке корреспонденции. Читать решили дома, а сейчас — в магазин, до его закрытия тоже оставалось не так много.

Нас четверо. Начальник отряда Жуков, два студента — рабочие, оба Саши (чтобы их не путать, начальник, как в детском саду, всех называл по фамилии), и я.

Ключи от квартиры нам оставил старый приятель, укативший в отпуск. Однокомнатное холостяцкое жилье — койка, стол и книжные стеллажи. Спальные мешки мы распаковали тут же. Каждый лежал в своем углу и читал письма. Если долго не бывает вестей, письма надо рассортировать по штемпелям, а самые важные читать последними.

Студенты закончили письма и стали вертеться перед зеркалом, рассматривая свои первые в жизни бороды. Затем с трудом одолели вино и ринулись в клуб на танцы.

Я подивился какой-то странной — наступившей вдруг — тишине. И чему-то тревожному, появившемуся в доме.

Жуков лежал закрыв глаза.

Я разлил по стаканам вино, принес ему, присел рядом.

— Что случилось?

Он протянул письмо.

Письмо было длинным, я не стал читать.

— Отсюда есть прямые рейсы на Москву? — спросил он.

— По вторникам.

— А сегодня?

— Суббота.

— Сколько у нас денег?

— Все деньги у тебя, — напомнил я ему.

— Ах, да… На билет туда хватит…

— Дадим телеграмму, в понедельник пришлют… Но зачем?

Он опять протянул письмо, и мне пришлось его прочитать.

— Ты ее любишь?

Он вздохнул:

— За неделю в Москву и обратно я успею. А начальство в Магадане не узнает.

— Летать в Москву выяснять отношения? Может быть, она тебя разводом просто пугает?

Он покачал головой.

— Давно у вас это?

— К этому шло, — сказал Жуков.

— Надо закончить работу… закончить до снега… в Москву успеешь потом… не горит…

— Со стороны видней, — усмехнулся он.

— Видишь, как благодарно — собрала вещички и укатила. Оставила тебе в Магадане квартиру и любимого кота… А ты полетишь в Москву унижаться…

Я знаю, не надо вмешиваться в личные дела, но ведь он сам дал мне письмо. Мне хотелось разозлить его, чтобы он успокоился.

— Очень мило — не дождаться даже возвращения с поля… Видать, очень ты ей нужен!.. Ну и забудь… постарайся… Вернемся в Магадан, видно будет.

— Не надо об этом… — сказал он и выпил вино. Потом встал, зашагал по комнате, налил себе еще… — Какое мерзкое пойло…

Я знал, если он поедет и вернет ее — будет еще хуже, вернет себя в добровольное рабство на всю жизнь. Ничего хорошего из этого не получалось, были случаи, насмотрелся. К тому же я боялся, что мне придется одному упираться со студентами.

— Жуков, а мне ведь нужно на охотучасток… Пожалуй, я сегодня и пойду… А? Вернусь в понедельник… мне нужно, у меня там дела… сам знаешь…

— Ты ее любишь? — спросил он.

— У нас это давно… я каждый год сюда приезжаю… И в отряд к тебе напросился, чтобы работать здесь…

— Показал бы хоть…

— Увидишь, еще не вечер… давай-ка ужинать…

Он пошел на кухню открывать банки, а я стал накрывать на стол.

3

Мы сидели на толстом стволе лиственницы, выброшенной морем. Небольшой костерок тлел рядом. Костер нам со стариком Керго не нужен, он просто так, для души. Огонь для еды рядом с домом, там колдует старуха Имаклик, жена Керго, готовит чай и мясо.

Здесь на берегу пять избушек, один большой сарай — бывший склад. Летом обитаема только одна избушка — дом Керго. Сарай пуст, зимой в нем хранилось моржовое мясо, охотничья утварь, брезент, палатки, ремни, шкуры.

Теперь в нем гуляет ветер. Зимой на этом охотучастке будет так же пустынно, охотники переселились дальше на север, на берег Ледовитого океана, а Керго остался. Здесь тоже берег Ледовитого, южная оконечность небольшого уютного залива, тут всегда спокойно. Вот и сейчас мы смотрим на гладь воды, греемся на солнце. Тепло и тихо — август.

Я пришел вчера ночью. От поселка участок недалеко — сорок километров по берегу моря. Зато весь берег пустынен, без жилья, без следов человека, потому-то и возможна охота на этом самом ближнем участке. Но все-таки другие охотники перебрались подальше. Им видней, а Керго спокойней. Вот только скучно зимой будет, в гости ездить далеко придется.

Рад был ночному гостю Керго, мы с ним дружим давно — лет десять. Почти каждый год видимся.

Бабушка Имаклик запалила в ночи костер, повесила котел с мясом — молодую нерпу застрелил днем на берегу Керго. В котле потроха и кровь с жиром, хороший суп — хлебово, его обычно зимой готовят, сытный. Нашлась у меня заветная бутылочка, знал, что к друзьям иду — досидели почти до утра.

— Прибавилось ли что-нибудь в твоей коллекции? — спросил я старика.

Он сходил в дом, вернулся с ящиком. Раскрыл его. Там между двумя фанерками, перевязанными ремнями, оказалась картонка и бумаги. На картонке привинчены значки ОСОВИАХИМ, «Ворошиловский стрелок», «Отличник сельского хозяйства», медали ВДНХ, «За доблестный труд в Великой Отечественной войне», значок «Ветеран труда Магаданской области», «Ударник коммунистического труда», орден «Знак Почета», знак из моржовой кости «40 лет Чукотскому национальному округу» и еще несколько, я не разобрал при свете ночного костра. Были три грамоты, подписанные И. Папаниным.

Не первый раз смотрю я его реликвии. Вот и сейчас я выразил вслух удивление и восхищение.

Довольный старик аккуратно все запаковал как было и отнес в дом.

Керго, пожалуй, самый старый на побережье. О нем и заметка в районной газете была «Ровесник века». Только думается мне, он вовсе не ровесник, а чуточку старше. Сам не помнит, когда родился. Он помнит только события. Много родственников у него разбросано по тундре, не сосчитать. А знают-то его повсюду — и на востоке Чукотки, у эскимосов, и у южных чукчей, и на западном берегу. Жена его — Имаклик — эскимоска. Это третья его жена или четвертая, я не знаю, нехорошо чужих жен считать.

…Мы сидим на бревне, смотрим на море и молчим. На море можно смотреть бесконечно долго.

Я соскальзываю с бревна, ложусь на землю поближе к костру, смотрю на небо и, подсвеченные красным облака. Ранние утки на красном небе меняют строй. Кажется, сказочный змей летит. Почему у чукчей и эскимосов в фольклоре нет змей? Да просто нет тут никаких гадов, не водятся. Откуда же им и в фольклоре взяться?


Перейти на страницу:
Изменить размер шрифта: