В журнальном варианте повесть имела подзаголовок: «а study». Искушение критиков и читателей отнести ее к разряду «научных исследований» («study» — изучение, исследование) актуально в свете современного Джеймсу контекста европейского натурализма, рассматривавшего основную задачу художественного произведения как естественно-научный опыт (теория «экспериментального романа» Э. Золя). Однако сам Джеймс в 1909 году писал, что его «маленькая иллюстрация (в оригинале «exhibition», то есть «выставка». — И. Д.) выполнена ни в коей мере не в критических параметрах, но, как ни странно, в поэтических». Это замечание автора, в котором можно почувствовать иронию по отношению к натурализму, навело исследователей на второе и, видимо, более верное толкование подзаголовка: «study» — это еще и «этюд», карандашный набросок к картине; этим же термином обозначается выполненный отдельно фрагмент более крупного полотна (например, выписанное лицо персонажа, стоящего в толпе). В предисловии 1909 года писатель утверждал тем не менее, будто уже не помнит, почему снабдил произведение именно таким подзаголовком.

Техника структурного повтора сюжета первой части во второй подтверждает «живописный» характер «Дэзи Миллер»: повесть состоит как бы из двух «картин» с «выставки». В некоторых изданиях текст подразделяется на четыре главы (по две в каждой части). В нью-йоркское издание вошел переработанный вариант произведения, однако в данном случае изменения несущественны.

Широкое использование в оригинальном тексте Джеймса французских и итальянских слов (inconduite, rendezvous, têtes-a-têtes, amoroso etc.) показывает, что «центральное сознание» повести — Уинтерборн — часто не находит среди привычных для него понятий такого, которому соответствовали бы характер и поведение Дэзи (см. также вступительную статью).

Несмотря на то что первое упоминание сюжета будущей повести относится к январю 1895 года, Джеймс приступил к работе над «Поворотом винта» только в октябре 1897 года, когда по поручению редакции журнала «Коллиер Уикли» к нему обратился Роберт Коллиер. Издатели, стремясь повысить престиж издания, решили напечатать в рождественском номере традиционную историю с привидениями, написанную признанным мастером. Тогда писатель обратился к собственной дневниковой записи, пересказывающей сюжет, услышанный в Рождество 1894 года от архиепископа Бенсона.

«Поворот винта» был задуман в жанре рассказа, но, как это часто случалось с другими джеймсовскими произведениями, и на этот раз повествование «вырвалось» за пределы малого жанра, не способного вместить сильно усложнившийся замысел писателя. Джеймс продиктовал повесть своему секретарю, и с января по апрель она публиковалась в 12 номерах. Текст сопровождался несколькими иллюстрациями, одна из которых была выполнена другом Джеймса Джоном Ла Фартом, а остальные — Эриком Пейпом.

Рукописный вариант повести не сохранился. Однако остались машинописные варианты. Орфография первых трех изданий «Поворота винта» свидетельствует о том, что все они основываются на одном и том же «машинописном тексте — том самом, что Джеймс отослал Коллиеру. Отправив в журнал один экземпляр, писатель оставил себе другой, который слегка изменил для первого британского, равно как и для первого американского издания в книжном формате. Таким образом, хотя в 1898 году повесть была издана трижды, существовало всего два ее варианта. В журнальном варианте текст разбит на пять частей и на 24 главы, печатавшихся по две в каждом номере. В книжном варианте («Поворот винта» был опубликован вместе с другим произведением под общим названием «Два волшебства») исчезло разделение на части, убрано имя мисс Джессел, сокращено окончание одной из глав, Флора сделана старше, более важная роль отведена гувернантке, атмосфере происходящего в усадьбе придана большая загадочность, усилен эффект неопределенности.

Однако наиболее значительная правка была сделана Джеймсом для 12 тома нью-йоркского собрания сочинений 1908 года. (Именно этот, последний вариант и был положен в основу русского перевода.) Акцент перенесен с действий гувернантки на ее реакции на события. Джеймс приподнимает завесу тайны над ее мыслями и переживаниями. Устранив запятые, автор вплотную приблизился к технике «потока сознания». Добавив в текст больше притяжательных местоимений «мой», «моя» и т. п. и заменив глаголы, выражающие конкретное чувственное восприятие (типа «увидела», «услышала», «заметила»), на менее определенные (вроде «подумала», «почувствовала», «почудилось», «показалось»), писатель добавляет неопределенности рассказу героини. Хотя изложение событий и ведется от первого лица так, что другие «точки зрения» «затемнены», такой способ повествования в данном случае не проясняет нам облика гувернантки и даже, напротив, его скрывает. В предисловии к 12 тому Джеймс пишет: «Наша молодая героиня, поверьте, дает точный и ясный отчет о многих поразительных извращениях и тайнах — этим я, впрочем, совсем не хочу сказать, что столь же очевидна их интерпретация, — это совсем не одно и то же, и, вынужден признаться, я не видел способа… изобразить ее иначе, например показать ее самовосприятие. Ее характер достаточно полно показан в той мере, в какой он отражает ее тревоги… Я дал ей «полномочия», а это довольно много; я не смог бы достичь и этого, если бы любой ценой стал стремиться к большему».

Ранние рецензии, как правило, отражали своего рода оторопь, вызванную темой повести. Так, многие критики высказывали сомнения, тревоги, а некоторые даже искреннее возмущение по поводу этической стороны сюжета, в особенности ввиду особого построения текста, вынуждающего читателя активно искать доказательства вины одной стороны и, следовательно, невиновности другой. Значимые «пустоты» повести, намеренное умолчание — ловушка, расставленная Джеймсом с целью увлечь читателя не только расследованием происходящих в повести событий, но и изучением анатомии самого текста. Так, обозреватель книжных новинок газеты «Индепендент», ничуть не подвергая сомнению мистическую версию, утверждал, что «Поворот винта» — самая чудовищная история из всего, что мы читали в литературе — старой и новой. Непостижимо, как мистер Джеймс осмелился избрать предметом изображения инфернальный разврат. <…> Этюд этот хотя и озаряет ярким светом гений мистера Джеймса, оставляет у читателя чувство невыразимого отвращения». Другой рецензент пришел к заключению, что мистер Джеймс «пребывает в странном состоянии духа. Почти все его рассказы недавнего времени тяготеют к ужасному, повествуя о зле и пороке». Еще один критик признавал, что «повесть мистера Джеймса не имеет ничего общего с банальными рассказами о привидениях; она намного превосходит последние как по замыслу, так и по мастерству. Сам по себе сюжет безусловно омерзителен». Но были и те, кто считал новую повесть Джеймса «жемчужиной», совершенным, законченным, незабываемым шедевром, его лучшим творением: ««Поворот винта» — такое точное и захватывающее исследование магии зла и подспудного влияния греха на души и умы, какого наша словесность не порождала со времен «Доктора Джекила и мистера Хайда» Стивенсона».

Повесть впервые напечатана в 1898 году и впоследствии помещена Джеймсом в 11 том нью-йоркского собрания сочинений. Предисловие проясняет замысел произведения: «Любая почтовая контора, в особенности маленькая контора, расположенная по соседству, в которой решается столь много наших повседневных дел, куда мы постоянно ходим с нашими нуждами, обязательствами, заботами и хлопотами, радостями и горестями, где испытывается наше терпение, где наши надежды оправдываются или рушатся, всегда, мне кажется, накапливает так много мелочей из лондонской жизни и столь многое может поведать из бесконечной истории огромного города, что, даже пробыв в ней совсем недолго, кажется, будто стоишь на сквозняке, под сильнейшим ветром человеческой комедии».

Повесть, выстроенная вокруг, на первый взгляд, вполне ничтожного сюжета, раскрывает одну из излюбленных тем писателя — сложность познания жизни. Инструментом познания в данном случае являются телеграммы, отсылаемые двумя лондонцами, леди Бредин и капитаном Эверардом, равно как и домыслы, которые строит на их счет главная героиня, скромная служащая, вынужденная дни напролет проводить в добровольном заточении в клетушке почтово-телеграфной конторы.