- Главный? Кто же он? Как о нем говорят?
- Будто бы из бурлаков-с, Левенчуком прозывается... Он за эту девку их высокоблагородия-с... за нее и буйствовал и других подбил...
Подкованцев также подошел к полковнику, взял его под руку и отвел к окну.
- Экуте, моншер*. Ты мне скажи, по чистой совести: украл ты девку этy? ну, украл? Говори. Ты только скажи: я на нее взгляну только, а в деле ни-ни; как будто бы ее и не было... слышишь? Я только глазом одним взгляну!
* Слушате, мой милый (фр.)
- Ей-богу же, это все враки! никого у меня нет!
Подкованцев почесал за ухом. Серые глаза его были красны.
- Ну, Васильев,-обратился он к сотскому,- заковать арестованных и препроводить в город! Отпускай понятых из первой слободы, а там бери новых и так веди до места... Марш!
- Насчет же опять той лошади убитой, бурлацкой,- спросил сотский,- как прикажете? Это их человек убил...
- Как приказать? Сними с нее кожу, и баста!., на сапоги тебе будет! Ведь тоже беглая!
- Теперь же мы в банчишку, сеньор! - весело заключил исправник по уходе сотского, обращаясь к хозяину.- А вы, мейн герр, хотите? - подмигнул он Шульцвейну.
- Нет, пора домой-с. В степь-с надо.
Колонист походил еще немного возле окон, взял шапку, простился и уехал, вздыхая.
Исправник же до поздней ночи попивал морской пунш, то есть ром с несколькими каплями воды, играл с Панчуковским в штос, выиграл десять червонцев, поцеловал хозяина в обе щеки, сказал: "Не унывай, Володя! мы дельцо обделаем и с виновных взыщем!" - и уехал, напевая романс: "Моряк, моряк, из всех рубак ты выше и храбрее".
- Адьё, милашка! - крикнул он Панчуковскому уж из-за ворот и прибавил: - Слушай, сердце! Мне часто в голову приходит: как я умру? своею смертью или не своею? Был я в походах с Нахимовым и чуму перенес... Бог весть! Стоит ли об этом думать!
- Как кому!
Исправник уехал.
- Ворота, однако, на запор отныне постоянно! - сказал полковник слугам,- благо, что отделались от одной беды; надо вперед остерегаться еще более...
- Аксютку же прикажете выпустить теперь? - спросил Абдулка по отъезде исправника, ухмыляясь и раздевая барина в кабинете.
Полковник развалился на диване и зевнул.
- Оксану-то?
- Да-с; что ее теперь держать? Мы разыщем другую...
- Нет! пусть, Абдул, она еще поживет. Я поеду пшеницу на хутора молотить, так ты ее тогда вперед доставишь... Да не забудь и самовар туда с провизией отправить: а то я тогда без чаю там просидел.
Полковник успокоился. События, однако, приняли иной, нежданный, оборот.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
В СИЛКАХ
X
Новое лицо - помещица из России
Дни клонились к осени. Жиденькие новороссийские садики по деревням становились еще беднее. Лист падал. Обитатели деревень более задерживались в домах. Комнатные цветы принимались с воздушных выставок обратно в дом за стекла. Из окон чаще гремели рояли. Книги северных журналов и газет читались более. На токах усерднее стучали молотилки.
- Ну-с, - спрашивал Панчуковского залихватский волокита, купец Шутовкин, встретившись с ним у кого-то из общих знакомых на пиршестве, так ваша красавица чуть было вас не погубила?
- Да, был грешок. Что делать!
- Новую осаду Трои изволили выдержать?
- Выдержал, Мосей Ильич, пришлось испытать, нечего делать!
Они, после сытного обеда, гуляли в затихшем, но еще прелестном садике.
- Каково же драгоценное здравие вашей Елены-с?* Я, чай, уже с овальцем теперь скоро будет? Моя же так давно уж с животиком переваливается.
* Елена - в греческой мифологии жена спартанского царя Менелая, похищенная троянским царевичем Парисом.
Шутовкин сказал и, утираясь платком, засмеялся. Ему было душно. Вино и вкусный обед брали над ним силу.
- Ах вы, старый волокита! Не стыдно ли вам? У вас дети взрослые, учитель нанятой - почтенный студент... Смотрите, что о вас дамы толкуют, вы уж чересчур открыто действуете. Вон у меня тоже пленница живет, а так сокровенно, что никого не обижает и все ездят ко мне...
- Не могу, не могу; это уж моя страсть к бабенкам ослепляет меня. Что мне свет? Живу здесь в волю-с!.. Я потому и о вашей спросил-с, извините меня... Я люблю дело начистоту, свечей не тушу никогда-с и ни при чем... Я ваших обрядов-с не соблюдаю. Раскольник-с, что делать!
- Смотрите, однако, не приударьте за моею! У меня нравы гарема; попадетесь - голову долой, и сейчас в мешок и в воду! Я ведь тоже сродни туркам тут сделался. Право, край у нас роскошный, привольный. Ведь сюда кто ни попадись, переменится. Люди тут какие-то другие становятся. Вот и с вами...
- Так, так, а все-таки, Владимир Алексеич, у меня крестины раньше ваших будут! - посмеивался Шутовкин, продолжая ходить с полковником по садовой дорожке, над обрывистым берегом Мертвой.
- Ах вы, забавник! Лучше покайтесь. Лучше скажите вашему учителю, что срок его должку подходит, чтобы вез его скорее для уплаты, кому следует, я поручитель, и у меня уж веди дело аккуратно...
Купец был на этот раз немало выпивши за обедом, снял на воздухе галстух, весело переваливался, шутил, пыхтел и беспрестанно ухмылялся. Сперва стал он рассказывать, как выгодно сбыл сало, потом об акциях заговорил, наконец, спросил совершенно неожиданно:
- Послушайте, полковник: вас тут некоторые не любят, считают гордецом! Правда ли, тут болтают, будто вы не вдовец вовсе, а что у вас где-то... извините... на Волге там, в России-с... жена законная есть, и говорят даже еще, будто старая-престарая и злая? Ну, скажите мне откровенно, правда это? Если правда, то поздравляю, дружище, отлично сделали, что бросили и ее и наши старые российские места-с!..
Панчуковский вспыхнул и остановился. Он долго не мог прийти в себя от нежданного вопроса приятеля, искоса посмотрел ему в глаза; но Шутовкин шел по-прежнему беспечно, будто ничего не сказал, переваливался и утирал отвисший, полный и потевший подбородок.
Панчуковский вздохнул и посмотрел на часы.
- Мосей Ильич!
- Ась? что вы?
Он копался с подтяжками.
- Я долго тут остаться не могу, мне надо ехать.
- Куда же вы?
- Позвольте... Вы спросили меня о такой вещи, такой, что я...
- Да вы не сердитесь, душенька! Ну, что же делать! Была жена, была... понимаете?., а теперь нету, и у вас Оксаночка живет. Тем только и разница между нами: я вполне кучу себе всласть, а вы частицей...