– Благодарю вас! Вы спасаете святую Джустину!

Сын зодчего рассказал аббату, как найти потайную дверь, затем надел маску и ушел.

Настоятель отдал клирикам нужные распоряжения и отправился в церковь. Джордано посмотрел на него с удивлением: глаза Маринетти сияли.

– Вы спасены, друзья мои! – весело воскликнул аббат.

И он рассказал изумленным Джордано и Ченчо тайну собора.

– Все готово для вашего бегства, – закончил Маринетти. – Четыре оседланных мула стоят наготове во дворе дома, где кончается ход. При них два вооруженных причетника, они проводят вас до границы. И… вот тебе, друг Джордано!

Он вложил в руку Бруно кошелек с золотом.

Растроганный Бруно крепко обнял товарища.

– Время не ждет, – сказал Маринетти. – Прощай, Джордано! Ты отнял у меня душевный покой, но я тебя в этом не виню. Высокое познание истины стоит жертв.

Хиль Ромеро мчался в Венецию, не отдыхая ни часа. Угрожая гневом папы, он запугал венецианского епископа и быстро добился указа настоятелю Санта-Джустины выдать укрывшегося в храме вероотступника Бруно. Меньше двух суток прошло с момента отъезда из Падуи «бешеного испанца», как прозвали его содержатели почтовых карет, а Ромеро уже стоял на паперти Санта-Джустины.

Удары потрясли церковную дверь. Вышел спокойный похудевший аббат.

– Мессер настоятель, – воскликнул торжествующий Ромеро, – я привез указ и требую открыть церковь!

Маринетти внимательно прочитал указ, проверил печати, вернул пергамент монаху.

Толпа горожан угрожающе волновалась, тесня сбиров. Те держались за рукоятки мечей. Падуанцы были разочарованы, когда аббат сказал:

– Я подчиняюсь воле монсеньера епископа. Войдите!

Он широко распахнул дверь. Хиль Ромеро и Андреа Кучильо ворвались первыми, за ними последовали сбиры. Народ тоже хотел войти в церковь, но аббат задержал людей, широко раскинув руки.

– Не надо, дети мои! – властно сказал он. – Не будем мешать посланцам инквизиции в их поисках, дабы нас не обвинили в свершении дела, за которое надо благодарить не людей, а небо!

И было что-то такое в голосе Бенвеньято Маринетти, в выражении его лица, что даже самые буйные замерли на пороге храма. Аббат подозвал трех сбиров и приказал им быть свидетелями, что никто из горожан не вошел в церковь.

Хиль, Кучильо и их помощники пробежали по всем помещениям храма, но нигде не обнаружили Бруно. Настроение сыщиков упало. Маринетти, оставив сбиров сдерживать толпу у входа, подошел к полицейскому офицеру.

– Синьор, уверены ли вы в своих людях? – спросил он. – В храме бесценные сокровища.

Синьор полицейский не был уверен в своих людях, поэтому в помещения, где хранились драгоценности, входили только он, Ромеро и Кучильо в сопровождении аббата. Но напрасно Хиль и Кучильо в неистовстве перетряхивали ризы в шкафах, открывали сундуки, влезали под кафедры. Остервеневший Кучильо хотел даже опрокинуть главный престол, но перепуганный насмерть Ромеро успел удержать его. Осквернителям алтаря грозила такая лютая казнь, страшнее которой нельзя придумать.

Поиски становились все более безнадежными, а падуанцы, заполнившие паперть, церковную площадь и прилегающие переулки, ликовали. В толпе громко говорили о чуде: святая Джустина скрыла от взоров доверившегося ей человека и провела по городу. Лица горожан сияли. Раздавались крики:

– Хвала святой Джустине, избавившей Падую от позора!..

Хиль Ромеро покинул церковь последним. Вне себя от ярости он набросился на Маринетти:

– Мессер аббат, я обвиняю вас в укрывательстве преступников, в неповиновении властям!

Бенвеньято насмешливо улыбнулся:

– Я никого не укрываю. Ищите! Вы говорите о неповиновении, но разве я отказался вас впустить, когда вы явились с законным предписанием?

Толпа взревела от восторга.

[190]

Хиль Ромеро не стал доискиваться, каким путем Бруно вышел из храма. Ясно было одно: Джордано снова одурачил его, Хиля, как случалось не раз за время их многолетней борьбы.

И не стоило тратить время на бесплодные сожаления, когда требовалось действовать. Под насмешливые выкрики горожан Ромеро покинул площадь Санта-Джустины, за ним шли сбиры и Кучильо.

Куда мог направиться Джордано? Хиль был уверен, что он постарается пробраться поближе к границе Италии, но для этого беглецу следовало прежде всего покинуть пределы Венецианской республики, где каждый представитель власти обязан помогать Ромеро. Бруно мог выбрать путь на север, юг или запад, потому что на востоке была Венеция.

Путь на север, в Швейцарию, шел вдоль Бренты, сначала по равнине, а от Бассано глубоким ущельем, где пробила себе путь река. И дальше – труднопроходимая горная страна с грозными хребтами и неизведанными ледниками. Вряд ли изберет этот путь Бруно.

Дорога на юг, в Феррару и Болонью, удобна, пролегает по густонаселенной равнине. Зато по третьему, западному пути, ведущему на Мантую, Кремону, Милан, быстрее доберешься до границы.

Через час к городским воротам двигалась группа конной полиции во главе с Ромеро и Кучильо. Хиль оказался неплохим наездником. Подоткнув полы мантии и отбросив на спину капюшон, он то и дело приподнимался на стременах, точно вот-вот мог увидеть убегающего врага. У западных ворот Ромеро остановился. Бросив караульным золотую монету, он хрипло спросил:

– Сегодня здесь проезжал маленький доминиканец с усиками и с большими голубыми глазами?

Начальник караула ответил:

– Был такой. Его сопровождали еще трое духовных. Вся компания на мулах, путь держали, как видно, на Монтеличе.

– Рано они здесь были?

– Едва открылись ворота.

– Я прав! – крикнул Хиль. – Они едут в Феррару или Мантую!

И он пришпорил коня. Был полдень. Беглецы выгадывали шесть часов. Бешеный монах мчался во всю прыть. Семь миль до Баттальи сделали за час. Короткая остановка на улице деревушки.

– Проезжали четверо на мулах?

– Их видели в час утра.[191] Они не зашли в тратторию, хотя хозяин зазывал их.

Вперед, вперед!

Вот и Монтеличе, где дорога разделяется на две: одна к Ровиго и Ферраре, другая на Мантую. Расспросы показывают, что беглецы двинулись к Мантуе.

Вперед, вперед! Лошади хрипят, их крупы покрыты потом, а Хиль все скачет впереди кавалькады. Его догоняет полицейский офицер.

– Ваше преподобие, мы загоним лошадей!

– У святейшей инквизиции хватит золота купить новых!

Эсте. Позади осталось тринадцать миль. Лошади в мыле, две из них падают, одна придавила полицейского, его поднимают со сломанной ногой.

Небольшая передышка. Найден староста, с его помощью забирают у крестьян свежих лошадей.

Показались белые домики Монтаньяны, шестнадцать миль от Падуи. Разрыв во времени сократился на два часа.

Кучильо свирепо смеется, лицо Ромеро наливается кровью.

Вперед, вперед!

Стучат лошадиные копыта, подымая облака пыли, мелькают мимо домики, виноградники, шарахаются встречные пешеходы, грохочут мосты.

В Леньяго – двадцать семь миль позади – новая смена лошадей и дикая радость: беглецы выигрывают только два часа.

Еще час бешеной скачки, и вот Нагора. Здесь дорога снова делится надвое. Одна прямая, на Мантую, другая ведет направо, в Верону.

Солнце перешло далеко за полдень. Десять часов дня.[192]

В деревушке пусто, только невдалеке от дороги старик пашет на быке землю. Хиль и Кучильо устремляются к нему.

– Именем инквизиции! – рычит Кучильо. – Здесь проезжали всадники на мулах. Куда они направились?

Старик оглядывает преследователей, в его тусклых глазах вспыхивает огонек.

– Туда! – Пахарь решительно машет рукой в сторону Вероны.

Вперед, вперед!