Но может быть и другое решение. Долихоцефальные черепа могли принадлежать не одним только потомкам Индоевропейских племен, но может быть от общего первоначального корня их отделились издавна, до обособления отличительных признаков арийцев, часть населения, которая, проходя иные против последних исторические и бытовые условия, живя в иных местностях, например, в Сибири и около Урала, хотя и сохранила свой длинноголовый тип, но с такими изменениями, кои вызвали из него образование особого племени, названного в преданиях и летописях чудью. При таком предположении первоначальный анализ по черепам населения России сводится к следующим вопросам: 1) где распространен был и в какое время существовал длинноголовый арийский тип, из коего потом выделились славянские племена и был ли этот длинноголовый тип более германским, как полагают некоторые западные антропологи, или скифско-славянским, как это можно предполагать по нашему мнению с гораздо большим основанием; 2) какое распространение имело и в какие эпохи жило длинноголовое чудское племя, встречаемое на севере и северо-востоке России и Сибири; 3) были ли различны эти два длинноголовых типа, южной и средней России с одной стороны и северной с другой; отличаются ли они по черепам существенными признаками, дающими возможность установить между ними одинаковое с естественно-историческими признаками систематическое значение, то есть признать их племенами одинаковой степени кровного родства, или же нет?

С точки зрения таких существенных для краниологии вопросов, самый древний длинноголовый тип, какой мы встречаем в черепах, приобретенных для науки А. А. Иностранцевым, получает особенное значение, так как с ними существование длинноголового типа в северной России устанавливается с несомненно древних времен и должно быть относимо к значительно далекому от нас периоду, более далекому, чем все другие, относительно коих мы имеем доисторические черепа. Что скажет нам этот первичный долихоцефал? Несет ли он на себе признаки, сходственные с теми, которые мы познали на южных и северных долихоцефалах или представит нам что-либо особенное? Вот вопросы, на которые, насколько возможно, должны ответить факты, полученные из изучения черепов и взятые независимо от тех или других гипотез.

Описанные выше черепа, по-видимому — самые древнейшие из найденных до сих пор в России и потому представляют образчик одного и первобытнейших племен, обитавших в ней. По отношению таких черепов было еще недавно в обычае у краниологов отыскивать следы тероморфических свойств и признаки, характеризующие устройство черепов самых диких племен. Это было весьма естественно, как потому, что еще недавнее появление человека на земле считалось очень поздним, характеризующим последние геологические времена, так и потому, что господствовавшие воззрения унитаристов, принимавших существование одного центра распространения всех рас, допускали весьма быстрое изменение человеческого организма под влиянием различных внешних деятелей, как то: климата, пищи и образа жизни. Когда находили какой-нибудь череп, предполагавшийся, с большей или меньшей достоверностью, принадлежащим глубокой древности, то прежде всего старались найти в нем что-либо антропоморфное, то есть сближающее его с черепом высших обезьян. Одним из видных примеров этого может служить Неандертальский череп, подавший повод к самым разнообразным воззрениям и даже к восстановлению облика древнего обезьяноподобного человека. Такое стремление — отыскать переход от высших приматов к человеку между древними черепами происходило вследствие нахождения уже многих переходных форм между высшими позвоночными и вследствие задач эволюционной теории. Теоретически сознавалась возможность и вероятность найти тероморфные первоначальные формы человеческого черепа, и каждому естествоиспытателю, имевшему случай найти череп древнее других, казалось, что он именно добыл такой переходный череп. В настоящее время найдено уже сравнительно довольно много древних, геологических черепов человека, далеко уходящих за пределы, еще недавно ставимые для человеческой истории на земле. Вопрос о человеке третичной эпохи с одной стороны, а с другой — более ясное понимание анатомических отношений высших антропоморфных к человеку, — как ветви, во всяком случае не основной, а непосредственно прилегающей к первобытному человеку, а отклонившейся и оспециализировавшейся, — не дают уже не только права, но даже достаточных оснований утрировать особенности древних человеческих черепов в смысле обезьяноподобности их. Если и были переходные формы, то их палеонтологи найдут в гораздо более древних толщах, чем те, человеческие остатки которых находятся в настоящее время в руках краниологов, и в особенности чем те, кои найдены с каменными орудиями в Петербургской губернии. И действительно, рассматривая эти черепа, даже с желанием отыскать в них что-либо особенно выдающееся в смысле тероморфности, — мы не найдем ничего. В них нет ничего такого, как увидим, чтобы даже выдвигало их особенно их ряда близких к ним по форме, но отделенных от них продолжительным временем и более позднейших, курганных черепов. По моему мнению, в этом сходстве с известной точки зрения, и именно — понимания краниологии племен России, и лежит их особенный интерес и значение. Будь они настолько отличны, что между ними и последующими была бы резкая грань, то мы получили бы, конечно, любопытный факт нахождения какого-то своеобразного племени, но, может быть, надолго имели бы его необъясненным и непонятным. Получая же в них только видоизменение последующего типа, мы, напротив того, тотчас же приобретаем новое, чрезвычайно важное по своей древности, звено, которое стоит в ясной и определенной связи со всем последующим развитием краниологических форм в северной и средней России и обогащает нас в высшей степени важным и несомненным фактом о неизмеримо большей древности происхождения первоначальных русских краниологических типов.

Если мы не имеем в наших черепах ничего, приближающего нас к столь желанному первоначальному древнейшему человеческому типу, а только более древнее выражение одного из обособившихся впоследствии типов, — то не представляют ли они чего-либо такого, что указывает на их относительную первобытность, на их большее сходство с признаками ныне существующих первобытных диких и низших рас, чем с расами более изменившимися, более подвергавшимися действию новейших исторических причин? Несут ли они на себе какие-либо признаки расы низшей, первобытной, мало уклонившейся от своего ближайшего первоначального типа? На это можно ответить отчасти утвердительно, хотя и подобный ответ нужно сделать с крайними оговорками. Указано значительное число признаков, которыми характеризуется первобытность рас и более низшая степень их краниологических форм, но каждый из этих признаков может быть и не исключительно результатом племенной наследственности, а следствием различных индивидуальных причин. Все эти признаки получают особенное значение только тогда, когда мы имеем дело с более или менее чистым в кровном отношении и однородным племенем, так как тогда только они являются характерными и не могут считаться происшедшими от скрещивания или частных особенностей известной особи или семьи. Особенно трудно придавать значение каким-либо признакам при малочисленности черепов и при их, в известных отношениях, нерезкой типичности; поэтому прежде всего нам важно выяснить себе, имеем ли мы в черепах г. Иностранцева дело с однородным племенем, или нет?

Просматривая с этой целью наши таблицы измерений, мы видим действительную однородность в том, что все черепа имеют особенное развитие в длину, все принадлежат к группе длинноголовых в ее двух подразделениях, — настоящих длинноголовых и субдолихоцефалов, но по отношению к частностям морфологическим, не только лица, но даже черепа, являют такие колебания, что вполне чистым, первобытным назвать наше племя нельзя, — основываясь по крайней мере на имеющихся только черепах, относительно которых, по самому их заложению на различных высотах, нужно быть осторожным. В иных местностях мы имеем действительно примеры настолько однородных черепов, как это только может желать краниолог. Курские Суджанские черепа г. Самоквасова, Подольские, многих групп курганов под Москвой, Тобольские курганные, и другие, действительно составляют серии, в которых наглядно для каждого проходит один и тот же тип с достаточной резкостью и ясностью даже в частностях, даже в мелочах, особенно между Суджанскими. Этой полной морфологической однородности мы и не видим в черепах г. Иностранцева, а в особенности в тех, которые должны быть отнесены к нашей женоподобной группе, то есть, к черепам, не представляющим резко и ясно выраженных мужских признаков. Это заставило меня в первой моей предварительной заметке о наших черепах высказать предположение, что черепа найдены на пограничной местности, на месте встречи близких, но значительно друг от друга морфологически удалившихся двух или трех племен, хотя возможно и другое предположение ввиду того, что особенное разнообразие видоизменений представляют женские и женоподобные черепа. У первобытных племен часто существует обычай умыкать жен у соседних племен, воровать их, выманивать и брать в плен. Возможно, что один из этих способов практиковался у наших людей каменного века, и тогда понята большая чистота и довольно значительное единство типа в мужских черепах, и большие видоизменения и различия в женских. В выборе себе подруг мужчины всегда были восприимчивы к женским лицам, казавшимся им более миловидными, чем к племенным или другим особенностям, и в этом случае представляют черту, свойственную и многим высшим животным, не только не брезгающим, но иногда даже предпочитающим самок иных племенных признаков и иных разновидностей. Различие в мужских и женских черепах, замечаемое в силе мускулатуры, в толщине костей, в развитии различных отделов черепа, а, следовательно, и в относительном развитии тех или других отделов мозга, может быть, дает нам право к тому предположению, что круг деятельности мужчин и женщин у наших людей каменного века был не одинаков. Мы знаем значительное число примеров, что у тех племен, у которых еще не произошло разделения физического труда между обоими полами, оба они представляют и значительное сходство, иногда такое, что вообще, не зная происхождения, нельзя бывает отличить череп взрослой и вполне сложившейся женщины от черепа мужчины. Чем больше разделение труда и чем более физическая работа, требующая силы, начинает выполняться неодинаково, и мужчина, предоставляя женщине внутреннее хозяйство, берет на себя труд внешней охраны и употребления физической силы, тем резче становится различие между двумя полами в мускулатуре и силе костей. Так как такое различие мы замечаем между нашими мужскими и женскими черепами каменного века, то и предположение о различии роли обоих полов в жизненном обиходе нашего народца должно быть принято в соображение при воссоздании его возможной деятельности и обстановки.