Памир считался некогда «сердцем земли» и «колыбелью человеческого рода»; позже в нем думали видеть колыбель арийской расы. Но, очевидно, что эта горная страна также не могла быть первоначальной родиной арийцев как и Кафиристан, присутствие в котором красивого и, как уверяли, белокурого племени сиахпошей побудило некоторых также видеть в нем прародину индоевропейцев. Новейшие исследования показывают, что Памир и Кафиристан представляют подобия Кавказа и что они служили таким же убежищем для народов различного типа и языка, отступавших перед напором варварских орд, которые захватили последовательно Бактриану, долину Кабула и другие окрестные страны. Другие ученые полагали родину арийцев между озерами Балхашем и горами Ала-Тау, или около Аральского моря, или в долинах, соседних с Памиром, Дарвазом, Каратегном, Когистаном и т. д. Расходясь в подробностях, все принимали, однако, что арийцы вышли из Азии, но, с другой стороны, многие полагали, что теперь в Азии трудно уже встретить чистых арийцев, так как они помешались там с монголами, тюрками, первобытными народностями Индии и др., и что более верное понятие о древнем типе арийцев могут дать европейские народности, особенно потомки кельтов, германцев, славян. В новейшее время, однако, явились противники этого общепринятого воззрения и стали утверждать, что первоначальная родина арийцев находилась не в Азии, а в Европе. Один из первых высказал такое мнение известный археолог Минденшмидт, затем Поше, отождествивший арийский тип с белокурым, обособившимся, по его мнению, в области нынешней Белоруссии, наконец, в последнее время Шрадер и Пенка. Шрадер полагает, что арийское племя выделилось из древнейшего европейского населения каменного века и признает, что обитатели свайных построек Швейцарии уже были арийцы. Пенка видит прародину арийцев в северной Европе, в частности в Скандинавии, откуда будто бы и расходились последовательно разные арийские народности.

Новые исследования, однако, не оставляют сомнения, что, несмотря на общность языка и лингвистическое сродство, арийская раса в антропологическом отношении не представляет единства и заключает в себе несколько рас весьма различного типа. Такое различие замечается уже между индусами и иранцами, и, притом, не только между населением собственно Индии и Ирана, испытавшем, вероятно, значительную примесь других рас, но и между более первобытными народностями тех же племен, каковы, например, сиахпоши (кафиры) с одной стороны и гальча — с другой, разобщенные массивным хребтом Гинду-Куша. Первые, по исследованиям Уйфальви, имеют длинный (долихоцефальный) череп и черные волосы; вторые — характеристичные брахицефалы и заключают в себе значительный процент блондинов. Подобные же антропологические различия замечаются и между арийскими племенами Европы. Рядом с крайними брахицефалами, каковы, например, обитатели средней Франции (оверньяты), северной Италии, Тироля, славянских стран, мы встречаем и долихоцефальные племена в среде южных народностей на почве Германии, Скандинавии и России. Брахицефальный тип уже существовал в Европе в течение каменного века; с другой стороны, долихоцефалы преобладают между древнейшими найденными до сих пор черепами, как и между черепами древних германских и славянских могил. Подобное же различие существует и в цвете волос и глаз: на севере средней Европы преобладают блондины, на юге — брюнеты, а равно и в величине роста, как то было еще замечено римлянами, удивлявшимися росту германцев, и как то может быть констатировано и теперь из сравнения роста рекрутов в различных областях Франции, Германии, Австрии, Италии. В настоящее время не может подлежать сомнению, что антропологические различия нечто совершенно иное, чем лингвистические, и что племена одного физического типа могут говорить совершенно разными языками, как и наоборот — одним языком могут говорить представители весьма различных рас. В антропологическом отношении обитатели южной и северо-восточной Франции, южной и северной Италии, южных и северных славянских земель относятся к различным расам и даже в одной и той же области, например, Баварии, Швейцарии, Тироле, северо-западной Германии, можно констатировать следы нескольких рас. Объяснение этого различия и изучение тех последовательных этнических наслоений, которыми оно обусловлено, составляет задачу будущего и может быть достигнуто только совокупными усилиями антропологов в различных странах Европы.

Название «Великая Россия» — искусственного происхождения; оно было составлено, по-видимому, духовенством или, вообще, книжными людьми и начало входить в царский титул лишь в XVI веке. Впервые, кажется, оно встречается в «Апостоле», первой книге, напечатанной в Москве, в 1556 г., при Иоанне Васильевиче Грозном, а затем в «Чине венчания» царя Феодора Иоанновича, в 1584 г. Первоначальный смысл его был, по-видимому, риторический, возвеличивающий; искусственность его видна и в том, что прежние названия «Русь», «Русия» были заменены в нем византийским — «Россия». Впрочем, эпитеты «Великая» и «Белая Руссия» в применении к Московии употреблялись иногда на западе даже в XV в. Но более определенное, географическое значение термин «Великая Россия» получил только при Алексее Михайловиче, с подчинением Малороссии в 1654 г., когда царь стал именовать себя самодержцем «всея Великия и Малыя России», присоединив еще к этому титулу, в следующем 1655 г., после занятия Вильны, выражение «и Белыя России». С этих пор различие между «велико-» и «малороссиянами» сделалось общепринятым в книжной литературе и образованном обществе, но именно в этой форме, а не в форме «мало-руссы» и «великоруссы». Эти последние обозначения стали употребляться сравнительно недавно, с пятидесятых и шестидесятых годов, отчасти вследствие оставления вообще искусственного и высокопарного имени «россияне», а отчасти и по примеру Костомарова, который пользовался наименованиями то «северно»- и «южно-руссы». То «велико»- и «мало-руссы». Название «южноруссы», введенное, впрочем, несколько ранее Костомарова, писателями малороссийского происхождения, имело, очевидно, целью, устранив понятие о «малости» или «великости», ввести более определенные обозначения, основанные на различии географического распространения. К этому присоединилось еще представление, развитое Максимовичем, Костомаровым и другими, что теперешние малоруссы составляют прямых потомков, и по крови, и по языку, древних южно-русских славянских племен, что ильменские или новгородские славяне (по Костомарову) были ветвью этого южно-русского племени, оторванной от него какими-то неизвестными обстоятельствами и удалившейся на север, но что остальные великоруссы — тверитяне, суздальцы, москвичи, — хотя и оставались русскими по происхождению, вере, книжному языку, однако уклонились от прочих русских славян в своем народном языке, быте, нравах, обычаях, общественном и государственном строе, под влиянием иных географических условий, иных исторических судеб, а также и иных, вошедших в их состав этнографических элементов. Влияние этих последних особенно было преувеличено некоторыми польскими писателями, которые старались доказать, что «москали» — даже не русские, не славяне, а финны и татары, усвоившие себе некоторую славянскую примесь и испорченный славянский язык. Такая теория, развитая особенно Духинским и его последователями, встретила возражения со стороны многих, не только великорусских, но и малорусских и вообще славянских исследователей, и была всеми понята, как вызванная не столько научными, сколько политическими тенденциями. Тем не менее мысль, что малоруссы (как и белоруссы) представляют более чистую в антропологическом и этнографическом отношении ветвь русского народа, чем великоруссы, уклонившиеся всего далее на Север и Восток и смешавшиеся с различными инородцами, получила некоторое распространение не только у западно-славянских и южнорусских писателей, но отчасти и среди образованного русского общества вообще.