— Пошел ты, — бормочет Донован куда-то в металл.

Я заталкиваю плоскогубцы ему в рот и сначала держу за передний зуб.

—  Это будет немного неприятно.

Зуб выходит из его рта с характерным хрустом, сопровождаясь визгом, который издает Донован.

— Для парня, который любит причинять боль женщинам, ты слишком криклив, — отмечаю я.

Его ответ звучит приглушенно ввиду отечности и скопления сгустков крови во рту. Я работаю без пауз, и напряжение оставляет мое тело, как только стихают его крики. Адреналин зашкаливает. Но это не принесет ему облегчения, учитывая что у меня еще для него есть в запасе.

В комнате становится тихо. Тишину нарушает лишь поскрипывание плоскогубцев, пока я работаю, и у меня есть время собраться с мыслями.

— Тебе, наверное, будет интересно узнать, Донни, что до того, как ты или Блейн положили на нее свои грязные руки, она была моей, а?

Он встречается со мной взглядом, и в его глазах мелькает насмешка. Он издевается надо мной одним лишь взглядом. За все то время, что я знаю этого парня, я получал от него только насмешливые взгляды. Для меня это не имеет никакого значения. Он вряд ли будет смеяться, когда я закончу с ним.

— Я первым увидел ее той ночью, — признаюсь я. — Раньше всех остальных.

Он снова бормочет что-то неразборчивое, а я качаю головой, чтобы заставить его замолчать.

— Мышь в поле, полном стервятников.

Только вот, я не был одним из тех стервятников. Отсутствие у меня социальных навыков и мое положение в организации не позволяли мне даже помышлять о том, чтобы завоевать ее. Но сейчас все изменилось.

Только вот я не изменился.

Когда все зубы Донни собраны, я заталкиваю ткань обратно ему в рот, чтобы впиталась кровь.  Вытираю руки и откладываю грязные инструменты в сторону, пока ищу следующий.  Я снова останавливаю выбор на скальпеле - моем верном спутнике. В чистой линии разреза есть что-то успокаивающее и прекрасное. Но Донован не получит от меня такой милости.

Большинство парней в синдикате предпочитают ощущать твердость и весомость револьвера. Быстрый способ уделать кого-то, сохраняя дистанцию. В любом случае убийство - грязное дело, но я предпочитаю нож. Оборвать чью-то жизнь - это вообще не то, чем я занимаюсь безыдейно. Убийство - это личное, и подход к нему должен быть личным.

Моей целью в жизни было только убийство. Это была единственная причина моего выживания в детстве. Научиться убивать. И они хорошо меня обучили. На этой земле нет ничего, что я мог бы делать настолько  же эффективно. Разговор, понимание других, принятие решений. Во всех этих вещах я не особо разбираюсь. Но убийство - это то, что я умею делать. Не задавая вопросов. Без колебаний. Без тени сомнения в душе.

Я был рожден, чтобы отнимать жизнь.

 Внутри меня бесконечное чувство ярости. Для выполнения каждой поставленной передо мной задачи мне нужно всего лишь подключиться к этому неиссякаемому источнику ярости, вбирая в себя понемногу. Это не более чем сделка. Это как расставить все точки над «и». Приглушая свет человеческой жизни я не испытываю ровным счетом ничего.

Мало что может вызвать во мне сильные эмоции. Я не люблю эмоции. Я их не понимаю. Попытки разобраться в них приводят лишь к разочарованию. По этой причине я держусь подальше от всего, что вызывает эмоции, которых я не понимаю. Но смерть, это то, что я понимаю.

Меня называют социопатом. Чудовищем. Но я думаю о себе иначе. Я лишь человек, исправно делающий свою работу, которую нужно сделать. Если бы не я, это делал бы кто-то другой. Люди, которых я убиваю, все это заслужили. Они знали, на что шли. Они либо что-то не так сделали Найлу, либо каким-то образом угрожали синдикату. А угрозы надо устранять, как паразитов.

Это один из немногих моральных кодексов, которых я все еще придерживаюсь. Я буду защищать своих братьев любой ценой.

При этом хотелось бы думать, что люди, которые встречаются на моем пути, в большинстве случаев заканчивают свой жизненный путь быстро и с почестями. Я не получаю удовольствия от пыток. Я не получаю удовольствия от самого действа. Я не чувствую ничего. Я предпочитаю точность и чистоту. Быстрый разрез. Ничего, что включало бы в себя грубую силу или ненужное промедление. Большинство парней не знают этого, но мне действительно не нравится пытки. Но в этом случае я делаю только то, что необходимо и эффективно. И вовсе не боль - цель моих поисков, я ищу ответы. Если они скажут мне, что мне нужно услышать, это облегчит им их участь. Выбор в конечном итоге за ними.

Только вот Донован - совсем другой случай. Он один из наших. Человек, который поклялся оставаться верным синдикату. Своим братьям. И он тот, кто эту клятву нарушил. Предал своих. Наказание за такой проступок остается тем же самым, как и то, что я познал самым первым в мире. Смерть.

Я считаю, что это связующая нить, которая прочно скрепляет в единое целое все преступные группировки. Неминуемая угроза смерти бросает тень на неправильные действия, делая их еще более весомыми и темными, что только самые смелые или самые невежественные души предпочтут игнорировать ее.

Тем не менее, это происходит. Я уже отправил на тот свет двух других членов нашего синдиката. Проблема только в том, что кандидатура одного из них была определена сверху. Что, однако, не помешало мне получить своеобразное удовольствие от этого события. И, судя по звуку, с каким металлический стол позади меня царапает пол, что-то мне подсказывает, что и это время я потрачу с удовольствием.

Удовольствие для меня - чуждая эмоция. Несколько раз я пробовал то, что отдаленно связано с удовольствием, и это не принесло мне ожидаемого удовлетворения, только проблемы. Само собой разумеется, что что-то настолько опьяняющее само по себе не может быть хорошим. Как таблетки, которые мне давали. Пристрастие. Чувство, которого я всю жизнь пытался избежать.

Только сегодня я позволю себе это маленькое удовольствие.

Когда я возвращаюсь к пленнику, он бьется об стол, пытаясь вырваться. Причем ему должно быть хорошо известно, хоть он сейчас думает и по-другому, что я вряд ли мог связать его недостаточно качественно. Он ведь работает со мной бок о бок вот уже пять лет.

Я беру скальпель и верчу его в руке, пока нерешительность тяжелым грузом давит на меня. Как я уже говорил, я не люблю бездельничать. Я мог бы сделать его смерть такой же быстрой и безболезненной, как и все прочие до него. Но я это не сделаю. Потому что в этом редком случае Донни смог вызвать во мне очень человеческую эмоцию. Ту, что я не часто имел возможность прочувствовать на себе.

Кажется, что эти эмоции почти всегда завязаны на ней. Саше. Она хуже таблеток. Хуже всего на свете.

Я уже убил ради нее однажды, и сделал это отвратительно. Если и было время, когда я не пытался скрыть свои психопатические наклонности, то это было тогда. Донован пробудил во мне то же знакомое желание. Пробудил во мне демонов, мечтающих вырваться наружу, чтобы вдоволь наиграться.

Мои пальцы сжимаются вокруг скальпеля, когда я думаю о нем внутри нее. Как он касался ее кожи. Пробуя ее на вкус так, как я никогда не смогу. Ощущая всю ее мягкость и нежность на себе.  Ее запах, ее стоны, ее руки. Мое тело трясется от ненависти, которую я испытываю к себе и к ней.

Но она мне больше не нужна. Я никогда не хотел ее.

Свет проникает в комнату, когда дверь приоткрывается, после чего слышу едва уловимый вздох.

Еще до того, как мой взгляд перемещается в сторону источника света, я уже знаю, что это она.

Ее взгляд устремляется туда, где Донован привязан к столу, а после перемещается на меня со скальпелем в окровавленной руке. Ее зрачки расширяются еще больше, когда до нее доходит суть происходящего, и она отступает на шаг назад с выражением, которое я никогда не хотел бы видеть на ее лице. Страх.

Она может ненавидеть меня. Она может презирать меня. Но бояться меня?

Нет.

Я хочу подойти к ней. Чтобы утешить ее и успокоить ложью. Но я не буду ей врать. Я едва могу с ней разговаривать. Я не знаю, что сказать. Я никогда не понимаю, что нужно сказать.

Конор просовывает свою голову в дверной проем рядом с ней, а я лишь могу прищуриться в его сторону.

— Извини, Фитц.— Он хватает Сашу за руку и пытается увести ее прочь. — Мне нужно было отлить. Я и понятия не имел, что она сюда пробралась.

Моя грудь вздымается, когда он отталкивает Сашу, у которой на лице застыло отвращение. Она уже знает, кто я, ей не нужно напоминать. А вся эта ситуация словно переключатель, что щелкнул внутри меня, которая настроила меня на нужный лад.

Позади меня доносится насмешливый смех, и я оборачиваюсь, обнаружив, что Доновану удалось выплюнуть окровавленный кляп.

— Ты бы видел свое лицо, — невнятно бормочет он.

Я игнорирую его и снимаю садовые ножницы с крюка на стене вместе с металлическим тазом. Его руки уже привязаны по бокам, и он снова начинает что-то бормотать, когда я оборачиваю жгут вокруг его руки.

Я кладу металлический таз поверх его туловища, и удары каждого его отрезанного пальца сопровождаются глухим звуком о днище таза. К тому времени, когда я обхожу вокруг него и приступаю ко второй руке, Донован уже на грани потери сознания. Я бью его по лицу и выливаю на  него пригорошню холодной воды, чтобы он не вырубился раньше времени. Когда все кончики его пальцев удалены, я даю ему небольшую передышку только для того, чтобы у него не наступил болевой шок.

— Ты больной ебаный урод, — огрызается он. — Знаешь что? Теперь все встало на свои места.

Он никогда не казался более нелепым, чем сейчас, беззубым и с кровавыми пеньками, которыми оканчивалась каждая из его рук. И все же я потакаю его выходкам, вопреки здравому смыслу.

— Что конкретно?

Он усмехается, и с кровью у него на лице это смотрится ужасно.

— Ты  ведь ее не оприходовал, да? Потому что я уж точно, да. Много раз.