Глава 4

― Ханна?

Она открыла глаза и увидела темную фигуру, проходящую через ее спальню за мгновение до того, как была подвержена яркой вспышке сверкающей бомбы. Ханна вскрикнула от ужаса и закрыла лицо руками.

― Ты в порядке? ― спросила ее сестра.

Ханна не была уверена, какая именно из сестер это была. У них обоих была одна и та же интонация.

― Сколько сейчас времени? ― простонала Ханна.

― Восемь утра. Ты что, пьяна?

― К сожалению, больше нет.

Вероятно, это была Рэйчел. Бекки редко говорила таким осуждающим тоном.

― Ханна, ― упрекнула ее сестра.

― О, ради Бога. Тебе не кажется, что я заслужила хорошую, крепкую ночь попойки?

Или хороший, крепкий день. В конце концов, ей удалось продержаться до трех. Впрочем, после этого она потеряла счет выпитым «отверткам». Все, что она помнила, это то, как проснулась в четыре часа утра, ее вырвало, затем она накачала себя водой с ибупрофеном, а потом, спотыкаясь, перебралась с дивана на кровать.

― Не могла бы ты задернуть эти чертовы шторы? ― прорычала она.

Рэйчел фыркнула, но задернула шторы.

Слава Богу за ибупрофен и воду. И, вероятно, рвоту. Если не считать аллергии на солнечный свет и сухость во рту, она чувствовала себя не так уж плохо. Ей удалось сесть и свесить ноги с кровати без малейшего намека на тошноту.

― Мне нужен кофе, ― пробормотала она.

― Бекки делает его прямо сейчас.

Ханна хмыкнула и, встав с кровати, побрела на кухню. Все шторы и жалюзи, конечно, были открыты, но она прищурилась от нападения света и направилась на запах кофе.

Бекки стояла у раковины в резиновых перчатках, и мыла посуду, накопившуюся за последние несколько дней. Ханна попыталась не обращать внимания на виноватый гнев, который сжигал ее изнутри. Она бы убралась на кухне вчера вечером, если бы ее жизнь не разваливалась на части.

Бекки стянула перчатки и повернулась, чтобы посмотреть, как Ханна достает из буфета кофейную чашку. Она хотела поставить ее обратно, когда увидела, что на кружке было напечатано «Счастливого дня!» над улыбающимся солнцем, но сегодня у нее не было сил сражаться в маленьких битвах.

― Ты в порядке? ― спросила Бекки.

― Я уверена, что выгляжу как смерть, но я в порядке.

― Я имею в виду... другое.

Ханна наполнила кружку только наполовину, поставила ее вместе с кофейником на стол, и повернулась, чтобы взглянуть на Рэйчел.

― Ты сказала ей?

― Я... эм, ― Рэйчел пожала плечами.

― Я же просила тебя не рассказывать ей!

― Я знаю, но мы ехали всю дорогу сюда и... Я не хотела, чтобы она действовала вслепую.

― А тебе не приходило в голову, что, может быть, именно мне следует сказать ей, что на самом деле я ей не сестра?

― Ханна! ― ахнула Бекки. ― Конечно, ты моя сестра! Не говори глупостей.

― Сводная сестра, вероятно.

― Как будто это имеет для меня значение.

― Это имеет значение для меня! ― возразила Ханна.

Но ее злобные, резкие слова не разозлили Бекки. Вместо этого она грустно улыбнулась, раскрыла объятия и бросилась обнимать Ханну.

― Мне очень жаль, детка. Ты уверена, что это правда? Я не могу в это поверить.

― На данный момент все, в чем я уверена, это, что мама ― не моя мама. С научной точки зрения это невозможно.

Она слегка сжала Бекки и подождала, пока ее отпустят. Другие женщины в ее семье всегда обнимались слишком долго.

Бекки, наконец, отпустила ее.

― Но папа должен быть твоим отцом. Ты его уменьшенная копия.

― Слегка уменьшенная, ― признала Ханна. ― Но ты же знаешь, что это значит. Если я его дочь, то папа изменил маме.

Бекки сжала губы и покачала головой.

Ханна сочувствовала этому импульсу, но не собиралась отрицать очевидное.

― Я знаю, это трудно принять, но интрижка ― единственное объяснение.

― Тсс! ― Бекки снова покачала головой. ― Дети услышат!

― Какие дети?

Когда Бекки заглянула в гостиную, Ханна обернулась и увидела две светловолосые головы, склонившиеся над айпадом. Двое младших детей Бекки. Теперь они оба были нескладными подростками. Или тинэйджерами.

Рэйчел захлопнула дверцу шкафа, но ее голос был тихим.

― Возможно, ты ― чудо науки. Не может быть, чтобы у папы был роман.

― Откуда нам знать? Он был молод. Это было совсем другое время. И они были чертовски уверены, что убегают от чего-то, покидая Калифорнию.

― Они просто хотели жить проще, ― настаивала Рэйчел.

― Ты знаешь, что мама сказала мне вчера? «Мы не говорим о Калифорнии». Тебе это кажется простым?

Рейчел сердито нахмурилась.

― Не говори мне, что ты расспрашивала об этом маму?

― Не смотри на меня, как на сумасшедшую! А кого еще я должна была спросить?

― Не беспомощную пожилую женщину, ради всего святого!

Взрыв смеха Ханны был далеко не веселым.

― Рэйчел, ты шутишь? Я только что узнала, что мне лгали всю мою жизнь. Мама единственная, кто может мне что-то сказать, и ты хочешь, чтобы я... Что? Просто бросила это? Просто отпустила ситуацию?

― Она даже не может вспомнить, почему находится в этом центре, а ты ждешь, что она ответит на вопросы о том, что случилось сорок пять лет назад?

― Да, жду.

― Не могу поверить, что ты вообще заговорила об этом. Должно быть, она была очень расстроена.

― Была, ― произнесла Ханна.

― Ханна!― Рэйчел говорила тем же шокированным тоном, каким говорила с тех пор, как Ханна научилась ходить.

― Да, она была расстроена. Она испугалась и закричала, что я не ее дочь. Забавно, а я и не подозревала, что все это время она говорила мне правду.

Бекки положила руку ей на плечо.

― Это говорило ее слабоумие.

― Нет, я не думаю, что дело в этом. Я считаю, что деменция разрушила ее внутренние барьеры. Она перестала помнить о своей лжи. Она когда-нибудь говорила тебе, что ты не ее дочь?

Бекки не ответила. Рэйчел тоже. Ханна боролась с желанием показать им обеим средний палец. Конечно, она пыталась объяснить это самой себе, но не хотела слышать это от них.

― Я приготовлю тебе завтрак, ― предложила Бекки. ― Ты почувствуешь себя лучше, когда поешь.

Ах, этот неизменный рефрен жизни Среднего Запада. Болезнь? Предложи еду. Похороны? Принеси еду. Новый ребенок? Оставь еду. Вдруг обнаружишь, что ты какой-то незаконнорожденный тайный сирота? Еда, еда, еда.

Но она была голодна, поэтому не возражала.

Бекки быстро взбила тесто для кукурузных оладий, и от запаха жарящихся блинов Ханна снова почувствовала себя десятилетней девочкой. Будучи подростком, она с презрением относилась к постоянному продвижению кукурузы как жизненно важного овоща. Это было зерно, настаивала она, и совсем не полезное. Но ее презрение ничего не изменило. Кукурузные оладьи на завтрак, кукурузные початки на обед, сливочная кукуруза на ужин. Она была повсюду: летом ее отваривали и обрезали початки, упаковывали в коробки и складывали в морозильную камеру в подвале, чтобы она не закончилась до конца года. Не дай Бог она когда-нибудь закончится.

Она уже много лет не ела кукурузу. Она от нее отказалась. Но как только Бекки поставила перед ней тарелку, Ханна намазала оладьи маслом и сиропом и принялась за еду. В конце концов, еда ― это утешение, и будь оно все проклято, если это не сработает. Она чувствовала почти кайф от удовольствия, когда глотала.

Когда всплыло воспоминание, что на самом деле она не была уроженкой Среднего Запада, как и ее родители, Ханна пережевала еду и запила глотком кофе. К тому времени, как Рэйчел, Бекки и двое детей― Руби и Итан― сели за стол со своими тарелками, Ханна уже наполовину расправилась со своей.

Это был тихий завтрак, без обычных, приятных разговоров, которые ее сестры вели за бесчисленными семейными посиделками и пикниками. Ханна с удивлением поняла, что ей не хватает их болтовни. Глаза детей сфокусировались на своих телефонах.

― Как дела, ребята? ― спросила она.

― Отлично, ― сказали оба, не поднимая глаз.

Ханна кивнула.

― Занятия закончатся через три недели?

― Да, ― еще один совместный ответ.

Бекки оживилась.

― Можете ли вы поверить, что мой ребенок заканчивает среднюю школу?

― Ну, он сейчас почти в шесть футов ростом.

― Я знаю. Но он всегда будет моим малышом. Мой первенец! Верно, Рэйчел?

― Черт возьми, Тому уже тридцать, а он до сих пор мой малыш.

Тишина наступила в том месте, где Ханна должна была рассказать о своих детях. Рэйчел прочистила горло.

― У меня есть новости.

― Боже, ― произнесла Ханна. ― Ты ведь не беременна, правда?

Ей не удалось скрыть ужас, прозвучавший в ее голосе, и они обе нахмурились, прежде чем Рэйчел покачала головой.

― Нет... но Минди― да!

У Ханны отвисла челюсть. Минди была женой Тома. Это означало, что Рэйчел была...

― Ты станешь бабушкой! ― завизжала Бекки.

― О Боже, ― выдохнула Ханна.

Ее сестра станет бабушкой. Но Ханна не могла быть такой старой.

Ханна тоже могла бы стать бабушкой, если бы родила так же рано, как ее сестры.

Рэйчел и Бекки обнимались, их светлые волосы смешивались, и Ханна не смогла сказать, где начинается чья голова.

Волосы Бекки были длиной до плеч. Волосы Рэйчел были короче, но того же оттенка полированного золота. Практичный боб делал ее похожей на молодую версию их матери. Их матери.

― Срок два с половиной месяца, так что они еще никому не говорят, но я должна была рассказать кому-то!

Этим кем-то явно была Бекки. Ханна случайно оказалась там.

То, что она была всего лишь сводной сестрой, на самом деле не было откровением; это было только подтверждением. Миры ее сестер вращались вокруг детей, дома и семьи, как и мир Дороти.

Ханна, с другой стороны... Что ж. Она помнила даты рождения первых двух племянников. Остальные числа смешались в голове и она не могла их запомнить. Дни рождения сливались в одну длинную серию телепередачи «Комната ползунков». Она перестала посещать вечеринки по случаю дня рождения много лет назад, и вскоре перестала посылать подарки. Правда, на Рождество она каждому подарила по пятьдесят долларов.

Теперь их будет больше. Снова дети, воркование и вздохи о том, как дети делают жизнь стоящей. Последовало неловкое молчание, когда они заметили Ханну, сидящую с бокалом вина в руке и считающую минуты до того, как она сможет выбраться из этого хаоса.