Но вокруг нас не слышно ничего, кроме нашего дыхания и ноток неуверенности, задерживающихся на наших губах. Как назло этой ночью тихо и все очень скучно. Нет движений. Нет криков и стонов.
Когда старик переехал в наш район, ветры стали беспокойными, поднимая листья с деревьев, не характерными для нашего региона, и разнося газеты, которые мы никогда не читали. Однажды в среду, вернувшись с супермаркета, я обнаружила первую страницу таблоида, зацепившуюся за куст лаванды возле моей входной двери. Страницы были расправлены, заголовок гласил: "Убийца сбежал из тюрьмы".
На следующее утро яма стала больше. Ни мистер Баттерворт, ни я не слышали, как копали. Да и по его понимающей улыбке, вопросам о моем самочувствие и сроках беременности, я понимаю что он не очень-то верит в шумного соседа.
- Может вам стоит прописать снотворное? - спрашивает Баттерворт.
Я киваю.
- Возможно, это идеальный план.
Я улыбаюсь. Хотя на самом деле, считаю секунды, пока этот плохо выбритый кретин, уже решит что пора уходить.
В халате я выхожу в сад. Перегнувшись через забор, я смотрю в глубокую разрытую яму.
- Привет! Вы меня слышите, мистер?!
Тишина.
Мистер Баттерворт ушел. Но мне не дает покоя этот старик и его яма, поэтому оглядевшись и не найдя ничего страшного, решительно открываю калитку. Черт!
Утренняя роса почти мгновенно смачивает мои тапочки в виде медвежат, ноги утопают в мягком ворсе и податливой земле. Идти сюда в таком гардеробе, быть может не лучшая идея. Но это отходит на второй план, когда я ловлю себя на мысли, что не слышу íи птиц, ни насекомых. Тишина гробовая. Даже старый платан, и тот подвергся унынию и высох. Быстрее всего старец повредил корневую систему. Теперь бедное дерево завалено набок, и уже начало чернеть. Я наклоняюсь над краем ямы. Внизу – огромная дыра небытия. Бока опускаются до идеальной О-образной формы, черной, как рот оперного певца.
Дом. Все окна на нижнем этаже заклеены газетой, верхние занавешены сетчатыми шторами. Я стучу в заднюю дверь, заглядываю через щели в газете. Ничего.
Рядом с небольшой живой изгородью лежит свернутый кусок веревки. Я беру один конец и обматываю его вокруг платана, а другой бросаю в отверстие. Я проверяю еe на прочность. Дерево хоть и завалено и почти сухое, но все еще крепкое. Послужит страховкой. Я спускаюсь вниз.
Земля сырая, суглинок. Мои тапочки-медведи скользят по стенам. Один падает с ноги, и я не слышу, как он приземляется. Либо высоко, либо тапок мягкий.
Я спускаюсь. Медленно.
Надо мной парит маленький медальон света, жизни, моей жизни. Веревка, она продолжает распускаться, и медальон света уменьшается до размера таблетки парацетамола.
Когда я показалa мистеру Баттерворту газетную статью о сбежавшем убийце, он позвонил в местное отделение полиции. Мистер Баттерворт хотел знать имя убийцы, его возраст и как он выглядит. Он хотел знать, имеет ли убийца отношение к отрубленной руке и пропавшим детям в нашем районе.
Холодная влажная земля покрывает мою голую ногу, когда я наконец-то оказываюсь на дне ямы. Маленькие шаги. Осторожно. Прохладно. Низ халата испачкался, а пояс все время норовит развязаться, обнажив меня совсем. Я протягиваю руку и касаюсь стены, сделанной из скомканной земли и глины. Провожу рукой по ее поверхности, ил собирается между дрожащими пальцами. Я дохожу до небольшого уступа. Прямо передо мной находится проход. Впервые с момента спуска в яму, я вижу теплый свет, светящийся вдалеке.
Пока полицейский рассказывал мистеру Баттерворту подробности об убийце, я видела, как его пухлая рука крепко сжимала трубку телефона. Он не сказал офицеру ни спасибо, ни до свидания. Он просто положил трубку обратно и сказал, чтобы я никогда не упоминала об этой газете никому из своих знакомых. И с этим он ушел. Словно зомби. Развернулся и невидящими глазами посмотрел на меня, затем вышел из дома.
Проход был небольшой. Поэтому, чертыхнувшись, я затягиваю как можно туже узел на халатике и опускаюсь на четвереньки. В моем положении, при очень округлившемся животе - это большая сложность. Надеюсь, это не повредит моему будущему ребеночку.
На коленях и руках ползу через грязь и трясину, навоз и копоть, образовавшиеся миллион лет назад. Вода капает мне на лицо, в глаза, размывая свет впереди. Опустив голову, я вспоминаю времена, когда светило солнце и дул легкий ветерок. Когда я сидела в кресле-качалке на веранде. Одна рука на животе, во второй стакан с мохито.
Проход заканчивается, и я попадаю в комнату с голым деревянным полом, стенами, ободранными до штукатурки и кирпича. В дальнем углу стоит стол, на котором стоит маленькая прикроватная лампа.
На следующий день после разговора с полицейским, магазин г-на Баттерворта не открылся. Вывеска снаружи гласила: "В связи с непредвиденными обстоятельствами, магазин будет закрыт до дальнейшего уведомления. Приносим извинения за причиненные неудобства".
Я встаю и распрямляюсь. Похоже малыш стойко переносит все неудобства, потому что его глупая мамочка стянула халат. Он задрался и пришлось его сбросить. теперь на мне легкие черные трусики и все. Я провожу грязной от земли ладошкой по животу, и отчетливо вижу черные отпечатки своих рук. Сотню раз черт!
В комнате пахнет утренним дыханием и жжеными волосами. Свет мерцает, раз, два и три раза, прежде чем снова обрести ритм. Здесь нет дверей, только окно.
Похороны миссис Эджкомб. В отчете коронера говорится, что у нее было обширное внутреннее кровотечение. Мистер Баттерворт знал практически всех в нашем городе, поэтому он поговорил с врачом из местной больницы. Тот подтвердил данные коронера, но добавил, что на теле миссис Эджкомб не было никаких физических повреждений: ни синяков, ни порезов, ни лопнувших капилляров. Врач сказал мистеру Баттерворту, что это было похоже на то, как если бы ее забили до смерти изнутри. Почти все внутренние органы были повреждены.
Перед тем как мистер Баттерворт покинул мой дом вчера вечером, он повернулся ко мне и спросил, где я жила до переезда в этот город?
- Оккам, - ответила я.
- В Оккаме есть тюрьма, - прошептал он. - Та самая, из которой сбежал убийца.
В комнате, в которой я нахожусь, есть окно, занавешенное сетчатыми шторами. Я смотрю в сад. Там темно, и я понимаю, что уже поздняя ночь.
Сколько же времени мне понадобилось, чтобы дойти до конца ямы? Похоже старик откопал какой-то заброшенный бункер или бомбоубежище. Я что-то слышала об этом, o теx временаx, когда все боялись войны с Россией.
Я прищуриваюсь, и в темноте, освещенной керосиновой лампой, вижу лицо, знакомое лицо, что хранит ужас и тайну, лужайку, наполовину разделенную холодной ноябрьской луной. По одну сторону забора копает старик, по другую - женщина смотрит на меня, обхватив руками обнаженную грудь. Когда старик нащупывает в кармане часы, мое дыхание становится учащенным и прерывистым. Воздух вокруг меня становится теплым, и его перестает хватать. Словно весь кислород пропадает, тает с каждой секундой. Я начинаю задыхаться. Керосиновую лампу снимают с дерева, а человек за забором остается неподвижным и смотрит в мою сторону. Я смотрю на нее, на эту другую версию себя, и вспоминаю, что сказал мне мистер Баттерворт: Вы когда-нибудь делали что-нибудь плохое? Что-то, за что вы ищете отпущения грехов?
Мой ответ: А разве не все делают что-то плохое?
Я думаю помахать другой версии меня, но прежде чем я успеваю это сделать, я чувствую, как шелковистые пальцы обхватывают мое горло, втягивая меня обратно в тень. Свет гаснет, и мне сразу вспоминается каждый грех, который я совершила. Все мои грехи.
И тут же старик шепчет:
- Это все для наших детей.
Перевод: Константин Хотимченко
Бесплатные переводы в нашей библиотеке:
BAR "EXTREME HORROR" 18+
или на сайте:
"Экстремальное Чтиво"