Глава 23

Далила

Зейн въезжает на небольшую обсаженную деревьями стоянку. Впереди на кованых воротах висит табличка «Посторонним вход запрещен».

— Выпрыгивай, — говорит он, протягивая руку на заднее сиденье, хватая плед и маленький холодильник.

— Что это? Пикник?

— Что-то вроде того.

Небо совершенно черное за исключением небольшого количества мерцающих звезд и яркой полной луны. Почему Зейн напустил пелену романтики на этот вечер, я не знаю, но по какой-то совершенно безумной причине я хочу выслушать его в последний раз.

Следую за ним до ворот, на которых он набирает код, пропускающий нас. Песчаная тропа, окруженная зеленью, ведет нас на звук грохочущих волн, и через несколько секунд мы оказываемся на частном пляже с нежным белым песком и освещенной луной бирюзовой водой.

Зейн расстилает одеяло, а я скидываю с себя босоножки. Затем он опускается на колени, открывает холодильник и достает бутылку вина, два бокала и штопор.

— Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я. — Я не понимаю.

— Моя бабушка всегда говорила мне, что дела говорят громче слов, — говорит он, вкручивая штопор в пробку бутылки с вином.

— Хорошо. Так что ты пытаешься сказать всем этим? Потому что я действительно ничего не понимаю. Цветы? Пикник на пляже? Вино?

— Я знаю, что на днях, — говорит Зейн, наливая бокал и вручая его мне, — обидел тебя.

— Почему ты так решил? — Мой тон суше, чем белое вино, которое я потягиваю.

Зейн берет свой бокал, выпивает половину и смотрит поверх моего плеча на беспокойную воду. Впервые в жизни он выглядит погруженным в свои мысли.

— Даже не знаю, с чего начать. — Зейн смеется, но это не радостный смех. Он нервничает. Впервые. Я никогда не видела, чтобы Зейн де ла Круз нервничал. Вообще.

Мой пульс учащается, и я делаю еще один глоток. Из лекций я знаю, что, когда человек собирается что-то рассказать, нужно позволить ему это делать на его условиях. Мы не уговариваем и не вытягиваем из него информацию.

— Когда я расскажу тебе, — говорит он, — пообещай мне кое-что.

— Конечно.

— Не пытайся анализировать меня. Не пытайся меня понять.

Это будет очень сложно, но я буду стараться изо всех сил.

— Хорошо.

— Я серьезно, Далила, — говорит он. — Когда расскажу, я не хочу, чтобы ты смотрела на меня по-другому. Как бы там ни было, я не хочу ничего менять. Не хочу, чтобы ты меня жалела, и не хочу, чтобы ты уходила от меня.

Его предисловие начинает пугать, но я сохраняю спокойный взгляд и медленное глубокое дыхание. В колледже мы учились быть готовыми услышать что угодно. Никогда не знаешь, какие секреты тебе доверят, когда решат поделиться своей историей.

— Я не буду судить тебя или анализировать, Зейн. — Я прижимаю руку к груди, где бьется сердце, мой взгляд становится сочувствующим. — Я обещаю.

Зейн улыбается нервной улыбкой, делает глоток вина и проглатывает его так быстро, что сомневаюсь, что он его распробовал.

— Хорошо. — Он глубоко вдыхает и выдыхает. — Иисус. Я даже не знаю, с чего начать. И кое о чем я не говорил годами. Даже десятилетиями.

Я тянусь к нему через плед и кладу свою руку на его ладонь.

— Для меня большая честь, что ты хочешь поделиться этим со мной.

Я никогда не видела Зейна таким уязвимым, и это почти заставляет меня забыть все причины, по которым он в моем «черном списке». Какая-то часть меня хочет погрузиться в его объятия, обнять самой и поцеловать его дрожащие губы. Приятно увидеть Зейна без его привычной самоуверенности. Это как глоток свежего воздуха.

— Когда мне было девять лет, — начинает он, — служба защиты детей забрала меня у мамы, которая принимала наркотики и продавала себя, чтобы платить за аренду жилья. Я никогда не ходил в школу, плохо питался и был очень маленьким для своего возраста. Я выглядел, как пятилетний.

— Боже мой, — шепчу я, глядя на этого гигантского мускулистого мужчину и пытаясь представить изможденного маленького мальчика.

— Меня отдали моей бабушке Магдалене, — продолжает он. — До этого я никогда не видел ее раньше. Она была матерью моего отца, и она и моя мать ненавидели друг друга. Мама никогда не допускала Магдалену к нам, и даже когда бабушка посылала нам деньги, мама отправляла их обратно. Она предпочитала заниматься проституцией, нежели принимать деньги от Магды.

Я киваю, сжимая его руку, чтобы дать понять, что я слушаю.

— Так вот, моя бабушка научила меня читать, отдала в школу, — говорит он, — записала в футбольный лагерь. Я был самым маленьким ребенком в команде и никому не был там нужен. Но я чертовски любил эту игру, поэтому мне было все равно. Магда научила меня: самое худшее, что ты можешь сделать в своей жизни, это переживать о том, что думают другие люди.

Зейн улыбается с ностальгией в глазах, как будто вспоминает ее.

— Она также научила меня никогда не позволять прошлому определять нас. Жить только настоящим. — Его плечи поднимаются и опускаются. — Никогда не соглашаться на меньшее, чем мы хотим.

— Твоя бабушка говорила, как мудрая женщина.

Зейн поворачивается ко мне, его карие глаза блестят.

— Да, она была такой. И она, вероятно, переворачивается в могиле от того, каким человеком я стал.

— Сомневаюсь.

Зейн делает еще один глоток, допивает свое вино и наливает еще. Уголки его губ медленно приподнимаются.

— Я даже не должен пить, — говорит он.

Я беру его за руку, удерживая бокал.

— Тогда остановись.

Забираю у него бокал и осторожно ставлю на песок рядом с пледом.

— Она скончалась в мой выпускной год колледжа. Как раз перед тем, как меня завербовал Гейнсвилл, — говорит Зейн. — Она не дожила до того, чтобы увидеть, как я играю в профессиональный футбол, но эта женщина не пропустила ни одной моей домашней игры в колледже.

Он делает судорожный вдох.

— Все изменилось после того, как я подписал первый контракт. — Зейн качает головой. — Я был всего лишь двадцатитрехлетним мгновенным миллионером. Без руководства. Никто не вел меня, никто не говорил, чтобы я не был гигантским гребаным мудаком.

— Если это утешит, то я думаю, что любому будет трудно в этом возрасте нести ответственность, когда к его ногам бросают такие деньги.

Зейн фыркает.

— Я был чертовски безответственным. Я ранил многих людей. Людей, о которых должен был заботиться. Я совершал плохие, непростительные поступки.

— Не существует ничего непростительного.

Зейн садится ровнее и тупо смотрит вперед на волны.

— Несколько лет назад я был обручен с девушкой по имени Мирабель.

Он замолкает, его тело становится напряженным, и я не уверена, что он хочет продолжать свой рассказ, но не говорю ни слова.

Через несколько секунд Зейн прочищает горло и глубоко вздыхает.

— Она была любовью всей моей жизни. Я никогда не был так счастлив. Мы делали все вместе. Я ни к кому никогда не чувствовал такой привязанности. Я даже не знал, что так вообще можно относиться к кому-либо.

— Она была твоей первой любовью.

— Верно. — Он качает головой. — Мы были молоды. И глупы. И трахались, как кролики. Я начал уговаривать ее сделать запись секса со мной. Она не хотела. Я пообещал, что никто не увидит видео, кроме нас. Сказал, что хочу взять запись с собой на выездные игры, чтобы смотреть ее, когда буду скучать по ней. Ну, знаешь, нес всякую херню, которую говоришь, когда становишься влюбленным идиотом. Она, наконец, согласилась, и мы сделали самое пошлое гребаное секс-видео, какое ты только можешь себе представить.

Я сжимаю губы, мое сердце болит за эту милую девочку и желудок скручивается в узел в ожидании грустного конца, потому что понимаю, что эта история не закончится хорошо.

— Запись была на маленькой портативной видеокамере, — продолжает он. — Я взял ее с собой на игру. В тот субботний вечер в отеле перед игрой несколько парней зависали в моем номере. Я ушел с парой парней поужинать, а когда вернулся, то половина команды собралась вокруг моего телевизора. Один из этих придурков нашел камеру и подключил ее. Они смотрели на Мирабель, похотливо глазея на ее тело, будто она была какой-то порнозвездой. Они свистели и улюлюкали, как куча диких обезьян.

— Иисус. — Я не могу представить себе этот кошмар.

— Я должен был сказать ей, — говорит он. — Мирабель была очень замкнутым человеком, можно сказать стеснительным. Уговорить ее сделать эту запись… Она сделала это для меня. Она доверилась мне.

Я сжимаю его руку.

— Разумеется, она была унижена. На самом деле, более чем унижена. — Зейн проводит ладонью по лицу, вдыхая теплый морской воздух, который овевает нас. Эта ночь слишком прекрасна для такой трагической истории. — Она… была ранена. Физически.

— О, Боже!

— Она уехала на выходные домой в Калифорнию, после того как я ей все рассказал. Ей нужно было уехать. Она не хотела сталкиваться с парнями из команды. Это вполне понятно. И в воскресенье мне позвонил ее дядя и сказал, что Мирабель все выходные была чем-то расстроена. Сказал, что она была на себя не похожа, много плакала. А до этого, поздно вечером в субботу, она была за рулем своей машины и разбилась. Мы не знаем, случилось ли это намеренно или из-за ее душевного состояния. Когда ее нашли, она все еще дышала. Слава Богу, она была жива.

Я наклоняюсь ближе к нему и беру его другую руку в свою.

— Короче говоря, я сорвался туда и во всем признался ее родителям, — говорит он. — Они должны были знать, почему их милая, красивая, умная и жизнерадостная дочь была эмоционально разбита.

— И как они это восприняли?

— Плохо. — Зейн качает головой. — Они попросили меня немедленно уйти и запретили подходить к их дочери.

— Сейчас она в порядке?

— Нет. — Он опускает голову. — Из-за аварии Мирабель страдает недостатком кислорода и постоянным нарушением работы мозга. Она не может говорить, не может ходить. Все, что я знаю, что она живет в частном медицинском учреждении в Северной Калифорнии. Я нанял частных детективов, чтобы попытаться найти ее, но все они пришли с пустыми руками. Это место охраняется лучше, чем Форт Нокс (Примеч.: Форт Нокс — военная база США, на территории которой расположено хранилище золотых запасов США). Я никогда больше ее не увижу. Никогда не смогу извиниться. Для нас обоих это никогда не закончится.