— Что именно?

— Как смотришь на меня, как будто я значу для тебя больше, чем... — взглядом обводит комнату, — этот большой шикарный дом.

Румянец обжигает мои щеки. Что он такое говорит? Из-за моей бедности я должна была растеряться при виде такой роскоши? Меня интересует он, а не все деньги мира. Может, он думает, что я влюбленная старшеклассница.

Я прищуриваюсь.

— Лепнина... она повсюду. Зубчатые узоры на потолке гостиной, квадратные панели на стенах, расставленные кресла по всей длине зала. Я бы все поменяла тут и похозяйничала, пока ты ...

— Шалунья. — Красивое лицо расплывается в улыбке, когда он тащит меня назад и сажает на край матраса.

Он оставляет меня там и шагает к комоду. Когда опустошает свои карманы, я принимаю на себя всю тяжесть реальности происходящего. Я нахожусь в спальне мистера Марсо. Сижу на его кровати. Находясь в его личной обстановке, наблюдаю за ним и вижу таким, каким в школе его никто не увидит.

Повернувшись ко мне спиной, он кладет бумажник и ключи на деревянную подставку. За ними следуют телефон и часы. Его жилет падает на спинку жесткого кожаного кресла, за ним галстук.

Когда его руки опускаются на пояс, у меня перехватывает дыхание.

Он поворачивается ко мне лицом, пальцами медленно расстегивает пряжку от пояса брюк.

— Пришло время решить проблему, которую мы избегали.

Все внутренности ухают вниз, меня поглощает мгновенная волна головокружения.

Он снимает ремень, сворачивает его в спираль и кладет на тумбочку рядом с кроватью.

— И никакой лжи. — Он сжимает руки за спиной, растягивая плечами рубашку на груди. — Умалчивание также относится к вранью, — говорит он с ожесточенным взглядом.

Дерьмо! Я жмурю глаза. Твою мать.

— Айвори.

Открыв их, я вижу, что он изучает меня. Конечно же, он это делает — всегда наблюдает и замечает очень многое. Прикусив губу, у меня возникает предчувствие, что все закончится плохо.

— Возможно, я вновь потеряю самообладание. — Он смотрит себе под ноги, при этом ухмыляясь. — Поскольку я не могу контролировать свои действия, когда дело касается тебя. — Затем его взгляд поднимается вверх, чтобы посмотреть на меня из-под густых ресниц. — Вспомни, что я говорил об этом.

— Ты никогда не ударишь в гневе женщину? — Брови приподнимаются вверх, когда я вспоминаю его слова.

— Умница.

От этих слов легкие наполняются кислородом.

Эмерик опускается передо мной на колени, его грудь касается моих сомкнутых колен, а руки располагаются на бедрах. — Я знаю, что тебе нужны деньги. Я догадался, что Прескотт и Себастьян платят тебе. — Его глаза сверкают яростью. — Расскажи мне, как и когда началась договоренность между вами.

Я хочу погладить его лицо, но мужские скулы вдруг кажутся слишком острыми, слишком неприкасаемыми. Поэтому кладу ладонь на теплую кожу предплечья, что покоится рядом с моим бедром.

— Я расскажу тебе. Обещаю. Но что станет с моим образованием и Лео...?

— Сейчас речь идет не о Леопольде. Между нами не встреча учителя и ученика. — Он сдвигается, хватает подол моей юбки и поднимает ее вверх по бедрам, открывая вид на трусики.

Мои колени сомкнуты вместе, но я не сопротивляюсь ему.

— Это ты и я, Айвори. — Пальцы скользят под собранной тканью, прослеживая скрытый изгиб между ногами и бедрами. — Мы просто мужчина и женщина, разделяющие интимный момент правды.

Мне нравится, как звучат его слова, словно успокаивающее прикосновение его пальцев. Между нами тянется молчаливая цензура, в течение которой время невесомо и не имеет счета. В конце концов, его ласки успокаивают меня настолько, чтобы довериться ему.

— Будучи на первом курсе, я отчаянно нуждалась в друзьях. Хотела вписаться в коллектив и предложила помощь некоторым ребятам с домашним заданием. — Руки потеют, и я мну ими свои обнаженные бедра. — Только мальчики откликнулись на помощь.

Прескотт и его друзья. В какой-то момент первый год моего обучения проходил под знаком помощи в решении домашнего задания.

— А то, что я видел в машине?

— Они прикасались, целовали и отбирали у меня то, что я отчаянно не хотела отдавать.

Эмерик встает, его руки пробегаются по волосам, когда симфония ярости вибрирует в мужском взгляде.

— Они отбирали... — Он опускает руки и сжимает кулаки по бокам. — Объясни.

Я рассказываю ему, как предупреждала о том, что перестану помогать им. Делюсь с ним об их предложении платить мне, если я продолжу свою помощь, и о том, как сильно нуждалась в доходе, чтобы содержать свой дом. К тому времени, как добираюсь до той части, где речь идет о большем, чем о помощи в домашнем задании, Эмерик в бешенстве мечется по комнате.

Пространство позволяет ему выпустить пар, поскольку его комната — самая большая спальня, которую я когда-либо видела, и на полу нет ничего, что заставило бы его споткнуться. Для парня он удивительно аккуратен.

И для девушки, которая сидит в клетке с разъяренным львом, я чувствую себя странно отстраненной. Даже освобожденной.

Наконец, рассказывая ему, я чувствую свободу, пока он впитывает каждое мое слово, как будто живет им, чувствует его. Да, он зол, но он ни разу не направил свой гнев на меня. Эмерик достаточно заботливый, чтобы срывать на мне свое зло.

— Ты говорила им «нет»? — Он останавливается передо мной, его лицо такое же красное, как и распухшие костяшки пальцев.

Я утвердительно киваю головой, уставившись на его ботинки Doc Martens.

— Какое-то время.

— Какое конкретное?

— Первые пару лет.

— Они насиловали тебя годами. — Его уничтожающий голос перекатывается в рев. — Взгляни на меня!

Поднимаю взгляд на него. Ужас, отразившийся на лице Эмерика, заставляет сердце биться сильнее, отчего становится слишком больно.

Как я могу объяснить те постыдные вещи, в которых я даже не уверена.

— Я не знаю.

— Это, черт возьми, не я-не-знаю, Айвори. — Он обхватывает руками заднюю часть шеи и ходит по кругу. — Ты либо сама хотела, либо нет. Что из этого?

— Иногда я чувствую себя в ловушке обстоятельств. Иногда сдерживаюсь, а бывает, просто позволяю этому случиться.

—Ты просто позволила этому случиться, — ядовито вторит он. — Дерьмо собачье!

Я вздрагиваю от грохота его крика. Он поворачивается и ударяет кулаком в стену, забирая у меня дыхание.

Спрыгнув с кровати, распрямляю юбку и осторожно приближаюсь к его спине.

— Эмерик.

Он ударяет еще раз и еще, и еще. Его руки сжимаются от удара, когда он прикасается к стене, образуя вокруг себя взрывающуюся пыль.

— Эмерик, прекрати!

Тяжело дыша, он опирается предплечьем о стену, кладет руку на лоб и наклоняет голову, чтобы взглянуть на меня.

— Кто из этих ублюдков лишил тебя девственности?

— Никто из Ле Мойна. — Я подхожу к нему ближе на расстояние вытянутой руки. — Я была уже...

Использованной. Разрушенной.

Он протягивает руку, привлекает к себе и прижимает между своей вздымающейся грудью и стеной.

Кровь и пыль покрывают костяшки его пальцев, которыми он нежно гладит меня по щеке.

— Есть еще кое-что, о чем ты мне не рассказала.

О большем количестве мужчин, которые использовали меня, о большей правде, которой я смогла бы с ним поделиться. Я расскажу ему все, потому что он ни разу не оттолкнул меня, ни разу не посмотрел на меня с отвращением.

Касаясь пальцами щеки, Эмерик прижимается лбом к моему лбу и тихо говорит:

— Мне хочется выпороть тебя за то, что ты ни черта не знаешь об изнасиловании.

Но я учусь различать. Учусь доверять и просить о помощи вовремя. Я всегда думала, что самое безопасное место — это моя голова, где никто не сможет причинить мне боль. Но, стоя между испорченной стеной и тем разъяренным человеком, который разрушил ее, я никогда не чувствовала себя в большей безопасности.

Я льну к его руке и встречаю на себе страстный взгляд.

— Я доверяю тебе.

Все мои отвратительные секреты наконец-то настигли меня. Но впервые в жизни мне не приходится сталкиваться с ними в одиночку.