На секунду мне кажется, что это Зандер, приехал тащить меня на похороны в Гринвуд, но потом...

— Я слышал, что ты живешь здесь, в Роли. Наверное, я действительно в это не верил. До этого момента.

Быть ударенным электрошокером — это уникальный опыт. Это трудно описать. Ваше тело замирает, крича от боли, челюсти сжаты, руки сжаты, задница сжата, да бл*дь, все сжато, и разум кричит: «Двигайся! Избавься. От. Боли» Вы застыли на месте, легкие сжались, и все, что можете сделать, это лежать и принимать это. Я никогда не чувствовал ничего подобного раньше. До этого момента, прямо сейчас.

Если лучшие воспоминания моего детства связаны с моей матерью, то худшие, без тени сомнения, связаны с моим отцом. Даже когда она впадала в безумие и истерику, выкрикивая дикие, нелепые угрозы, он был еще хуже... потому что был безразличен, а потом, черт возьми, просто исчез. На протяжении многих лет я старался стереть его из моей головы, но Джакомо Моретти всегда был парадоксально несмываемым.

А теперь мне кажется, что он стоит прямо за моей спиной.

Я даже не оборачиваюсь.

Я слышу его — шарканье старых, изношенных подошв по каменному полу. Раздражение, исходящее от него, когда он опускается на скамью позади меня. Я чувствую его запах. Холодный зимний воздух, снег, машинная смазка и ароматизированные сигареты.

— Ты больше, чем я думал. — Он говорит это небрежно, как будто комментирует незнакомцу неожиданно хорошую погоду. — Когда ты была маленьким, ты был совсем тощей крошкой. Гораздо ниже, чем другие дети в школе.

Алекс…

Не…

…оборачивайся…

Джакомо — Джек — на мгновение замолкает, как будто у него есть полное право ворваться сюда и разрушить мой покой, и он не собирается терять из-за этого ни минуты сна. Тем временем мои синапсы стреляют так быстро и беспорядочно, что я не могу сформулировать ни одной мысли, кроме: «убей его».

Тишину нарушает постукивание — носок его ботинка стучит по нижней стороне моей скамьи, прямо подо мной.

— Я пришел, потому что... ну, ты знаешь, зачем я пришел. Я пришел сюда из-за Бенни.

Мои первые слова отцу за последние десять лет звучат так:

— Удивлен, что ты вообще помнишь его имя.

Незнакомец позади меня неодобрительно скрепит зубами.

— Ну же, Алекс, это не очень честно. Конечно, я помню его имя. Он был моим сыном.

— Нет.

Где-то снаружи раздается автомобильный гудок.

Десять секунд спустя молодая женщина входит в дверь церкви и опускается на колени перед изображением Христа на кресте в натуральную величину. Она молится, быстро крестится и спешит по проходу к выходу. Звук тяжелой двери, закрывающейся за ней, отдается эхом, как мне кажется, целую вечность.

У Джакомо было достаточно времени, чтобы обдумать свой ответ.

— Прости? Что значит «нет»?

— Ты не был его отцом. Ты был тем парнем... который прожил с нашей матерью пару лет... дважды обрюхатил ее... стоил ей государственного долга маленькой страны в виде потерянных гребаных денег под залог... продал наш телевизор... а потом, бл*дь, исчез с лица планеты. — Я не собираюсь делать перерывы перед каждым выступлением. Я просто не могу нормально говорить. Никогда не думал, что эмоции смогут затмить горе, которое я испытывал последние несколько дней, но я ошибался. Ярость, проносящаяся по моим нервным окончаниям и разжигающая огонь в костях, подобна белой молнии.

Джакомо тихонько смеется.

— Алессандро. Ты понятия не имеешь, о чем говоришь. Я не просто встал и исчез. Нет, она заставила меня уйти. Ты был слишком мал, чтобы помнить эти склоки. Визг. Я не был идеален, сынок, но твоя мать была чертовски безумна…

Я плюю на то, что нахожусь в доме Божьем. Я кручусь, разворачиваюсь, бросаюсь на заднюю скамью, практически переваливаюсь через нее. Внезапно в моем левом кулаке оказывается горсть ткани его футболки, а правая рука поднята высоко над головой, готовая вот-вот обрушиться на лицо несчастного ублюдка…

…так похожее на мое собственное.

Он даже не моргает. Даже не реагирует на то, что я схватил его и собираюсь выбить ему передние зубы. Его глаза, темные, как полночь во мраке церкви, пронзают меня насквозь тревожным взглядом, который кажется мне слишком знакомым. На его лице появились морщины, обрамляющие рот, пересекающие лоб и уголки глаз, но волосы по-прежнему черные, как смоль, и ни одного седого волоска не видно. Он выглядит здоровым. Как будто держит себя в форме. Он всегда был тщеславным ублюдком.

— Если ты собираешься ударить меня, то давай, сделай это Алекс. Нам есть о чем поговорить, и я не вижу смысла тратить время на позерство.

— Позерство? — Смех пузырится у меня в горле. Так вот что он думает об этом? Что-то вроде членомерства между гормональным подростком и его трудолюбивым стариком? Он назвал мою мать сумасшедшей, но это у него, бл*дь, крышу сорвало. Я выпрямляюсь и отпускаю его, грубо толкнув.

— Тебе не следовало возвращаться сюда. Ты никому не нужен. Тебе здесь ни хрена не рады.

Я ухожу прежде, чем успеваю сделать какую-нибудь глупость. Я столько раз мечтал об этом моменте, как получу огромное удовольствие, выбивая из него все дерьмо за все, что он сделал с нами, но теперь, когда такая возможность представилась, я вижу, что это плохая идея. Если я позволю себе сегодня в таком состоянии ударить по мешку с дерьмом, то не смогу остановиться. Я убью его на хрен, и что же мне тогда останется? Гнить в тюремной камере всю оставшуюся жизнь, не имея возможности снова держать Сильвер в своих руках? Да, к черту все это. Он нихрена этого не стоит.

Я уже на полпути к выходу из церкви, когда до меня доходит, что он преследует меня.

— Разве ты не хочешь знать, как я узнал, что ты здесь? — спрашивает он.

— Нет.

— Байк у входа. Скаут. Прямо как тот старый Индиан, который был у меня раньше. Первый мотоцикл, на котором я ездил, Алессандро. У кого еще здесь может быть такой байк? И кто будет настолько глуп, чтобы ездить на нем в такую погоду?

— Ты что, думаешь, это какая-то дань уважения? Какой-то знак? — Я захлопываю дверь и выхожу под проливной дождь, который начался, пока я был внутри. — Я почти не помню, чтобы ты был дома. Какого хрена я буду помнить, какой у тебя был байк?

— Ты врешь, малыш. Ты прекрасно все помнишь. — Он хватает меня за плечо, пытаясь развернуть, но я отбрасываю его руку. Искренне удивлен, что он вообще попытался прикоснуться ко мне.

— Не надо, не делай этого. Не называй меня малышом. Сыном. Ни чем из этого.

Он потирает нижнюю губу, широко улыбаясь. Он уже промок с головы до ног, плечи его кожаной куртки потемнели от дождя, футболка спереди прилипла к груди.

— Так как же ты хочешь, чтобы я тебя называл? Чертов остряк?

Ха. Так забавно. Он на самом деле чертовски наслаждается этим. Я бросаюсь вперед, возвышаюсь над ним, на четыре дюйма. Я ещё и больше его. Гораздо, гораздо больше. Ему сорок пять лет, и он уже очень давно не дрался. По крайней мере, не в настоящей драке, с кем-то, кто действительно ненавидит его вонючие кишки. Я мог бы разорвать его на куски, и чертовски близок к тому, чтобы сделать это.

Джакомо качает головой, изображая разочарование. Не могу сказать, чем он разочарован, и мне действительно все равно. Все, что я знаю, это то, что мне нужно убраться подальше от этого куска дерьма, прежде чем я потеряю всякое чувство разума и логики.

— На случай, если ты забыл, сегодня хоронят Бена, — процедил я сквозь зубы. — Там, в Гринвуде. Как насчет того, чтобы сделать мне и ему одолжение и держаться подальше, а? Слишком поздно, старик.

Больше он за мной не идет. Он стоит на церковной стоянке, засунув руки в карманы, его взгляд следит за мной, пока я несусь к своему мотоциклу, надеваю шлем на голову, завожу двигатель и рвусь прочь сквозь дождь.

Только на полпути к кладбищу я осознаю, что на рукаве кожаной куртки моего отца красовалась нашивка «МК Дредноуты».