Черт. Она такое прекрасное создание. Эта девушка находится за пределами всякого понимания. Она не может быть реальной. Большинство дней я убежден, что это моя галлюцинация. У моей матери регулярно случались галлюцинации. Нет никаких причин, почему бы мне не пойти по ее стопам. Хотя я не могу испытать должный уровень беспокойства, когда думаю о подобных вещах. Если Сильвер — это галлюцинация, то так тому и быть. Пусть я сойду с ума, если это означает, что я проведу с ней всю оставшуюся жизнь. Я сойду с ума, и сделаю это с радостью. До сих пор мой опыт безумия был безупречен.

Небрежно кивнув головой, Сильвер указывает подбородком влево, мягко вздыхая на долгом выдохе.

— Я подумала, захватить для тебя мороженое на завтрак из грузовика на стоянке. А потом мне стало интересно, почему кто-то настолько бессердечен, чтобы поставить свой грузовик с мороженым на кладбищенской стоянке, и я не захотела поддерживать такую сомнительную деловую практику.

Черт возьми! Она сногсшибательна. Она чертовски сильна, и знает, как разрядить напряженную, потенциально неловкую ситуацию в мгновение ока. Я смеюсь и на секунду опускаю голову. Меньше всего я хочу, чтобы Сильвер поймала меня после нервного срыва, но сейчас уже слишком поздно что-либо предпринимать. Мои глаза все еще горят, и щеки, вероятно, все еще раскраснелись от моего приступа рыдания. Мне просто нужно время, чтобы перегруппироваться и отделить себя от моего разбитого сердца, прежде чем я полностью отдам себя ей.

— Жаль, — говорю я, прочищая горло. — Я бы прямо сейчас не отказался от рожка.

— Ну, они, наверное, все еще там, — дразнит Сильвер. — Я и сама бы не отказалась от шоколадного, но не хотела выглядеть бесчувственным кладбищенским туристом.

— О, да. Я ненавижу этих гребаных парней.

— И я тоже. Они самые худшие.

Я снова смеюсь, но на этот раз смех звучит сдавленно. Сильвер ничего не говорит. Она ставит корзину, которую держит рядом с надгробием Бена, затем тихо расстилает на земле толстое одеяло, опускается на него на колени и начинает распаковывать вещи, которые принесла с собой.

Три контейнера, покрытые металлической фольгой; один термос; ножи и вилки; пластиковые походные тарелки; и маленькая картонная коробка, которая выглядит так, будто ее привезли из пекарни напротив. Какофония запахов ударяет мне в нос, когда я собираюсь с духом, наконец-то освободившись от бурных эмоций, которые овладели мной до ее прихода. Это заняло у меня слишком много времени, но я встречаюсь взглядом с Сильвер и киваю ей в ответ, когда девушка кивает мне. Ей не нужно задавать свой вопрос, это написано у нее на лице.

— Я в порядке, — подтверждаю я. — Просто... тяжелое утро, знаешь ли.

— Да, — говорит она, пододвигаясь, чтобы сесть рядом со мной. — Я упаковала большинство из этого вчера вечером. Решила, что ты захочешь съездить сюда и немного побыть с ним, прежде чем столкнешься с чем-то еще. Хотела остаться у тебя дома и подождать тебя, но потом подумала, что тебе может понадобиться компания, так что... надеюсь, ты не возражаешь?

— Господи, Argento, я так рад, что ты здесь, что могу снова заплакать, — шучу я. Однако шутка проваливается, в основном из-за моей убогой, погранично-жалкой подачи.

Сильвер наклоняется ко мне и кладет голову мне на плечо. Она не упоминает тему слез, хотя именно я поднял ее.

— Мне очень жаль, Алекс. Это самый ужасный день в мире, не так ли?

Да. Для меня — да. После того дня, когда Мэйв появилась на моем пороге с трагическими новостями, и того дня, когда я наблюдал, как Бена опускают в землю, сегодня действительно худший день в мире. Это должен быть знаменательный, счастливый день. Предполагалось, что дни рождения должны отмечаться и нести радость, но я боялся сегодняшнего дня с тех пор, как должным образом осознал тот факт, что Бен мертв, и я не заберу его жить со мной в ту самую секунду, когда мне исполнится восемнадцать.

Я так благодарен, что Сильвер сейчас не пытается засунуть мне в глотку радугу и бабочек. Это было бы вполне понятно и даже простительно, если бы она захотела попытаться представить сегодняшний день в позитивном свете и сделать из этого большое событие. Но она меня знает. Сильвер меня понимает. Она любит меня и знает, что сегодняшний день для меня один из самых мрачных.

Я поворачиваюсь и целую ее в висок, закрываю глаза и прижимаюсь лбом к ее волосам. От нее пахнет цветами, солнцем и стиральным порошком, которым я вчера стирал простыни, зная, что она останется ночевать.

— Знаешь ли ты, как сильно я люблю тебя, Сильвер Париси? — бормочу я.

— Очень сильно, — шепчет она. — Почти так же сильно, как я люблю тебя.

Моя улыбка причиняет боль, это было очень мило.

— Ты знаешь, какой мрачной и совершенно дерьмовой была бы моя жизнь без тебя?

— Черной, как смоль? — гадает она. — Угольно-черной? Как черный обсидиан?

— Вероятно, как черный обсидиан.

Сильвер мудро кивает, как будто этот выбор имеет самый большой смысл.

— Я рада, что твоя жизнь не обсидианово-черная. И рада, что хоть немного её осветила.

Я сажусь прямо, подвинувшись так, чтобы взять ее лицо в свои руки. Ее взгляд скользит по моим чертам, а радужки похожи на ртуть, как движущиеся молнии, пойманные в стеклянную бутылку.

— Ты не просто немного её осветила. Ты — солнце, Argento, — говорю я ей. — От тебя исходит столько тепла, жизни и радости, что это, черт возьми, выплескивается из меня. Во мне больше света, чем я знаю, что с ним делать. Просто потерять его... потерять Бена... эта боль была черной дырой, которая становилась все больше и больше. Я думал, что она проглотит меня целиком. Но ты не позволила этому случиться. Ты дала мне то, за что я должен был цепляться. Я был дерьмовым, и мне очень жаль, что так получилось…

Сильвер закрывает мне рот ладонью и медленно качает головой.

— Несмотря на все слухи в Роли Хай, ты человек, Алессандро. А люди ломаются и разваливаются, когда умирают те, кого они любят. Это жестокая правда. Никогда больше не пытайся извиниться передо мной, или я лишу тебя привилегий на массаж спины.

— Что-то я не припоминаю, чтобы у меня была привилегия на массаж спины. — Слова звучат приглушенно, потому что Сильвер все еще прикрывает мне рот рукой.

Она смеется, многозначительно подмигивает мне и опускает руку.

— Если ты правильно разыграешь свои карты, то в будущем у тебя может появиться такая привилегии. А пока у меня есть к тебе один вопрос.

— Какой?

Девушка выглядит очень серьезной.

— По шкале от одного до десяти, насколько странно есть праздничный завтрак на кладбище?

— Думаю, семерка, но я так голоден, что мне все равно, насколько это странно. Все, что у тебя есть в этих контейнерах, пахнет чертовски вкусно, и думаю, что мы должны съесть все это прямо сейчас, пока оно не остыло.

Я не особо голоден. Просто хочу заставить ее улыбнуться, что она и делает, когда разворачивает контейнеры, открывая свои шедевры завтрака на день рождения: курица и вафли в одном, блины и свежесрезанная клубника в другом, и, наконец, бекон и яичница в третьем. Так много еды, что мы никогда даже близко не подойдем к тому, чтобы закончить все это. Но мы, черт возьми, попытаемся сделать это как следует. В ту же секунду, когда я кладу в рот кусочек курицы и вафли, я понимаю, что на самом деле очень голоден, и принимаюсь за работу.

Бен не возражал бы против завтрака на его могиле. Допивая вторую чашку кофе из термоса, который Сильвер принесла на наш жуткий утренний пикник, я думаю о том, что он бы всецело одобрил это и присоединился к нам. Он бы сразу набросился на блины Сильвер. Они были его любимым блюдом.

Как только мы заканчиваем набивать наши животы, и настолько наелись, что стонем, Сильвер хватает корзину для пикника и тащит ее к себе. Я начинаю складывать посуду, думая, что пора убирать, но Сильвер останавливает меня.

— Еще нет. Если мы нарушаем кладбищенский этикет, то должны делать это как следует. Тебе нужно открыть свои подарки, — говорит она.

Я тупо смотрю на нее, слегка ошарашенный.

Ее улыбка начинает исчезать.

— О, черт. Подарки — это немного чересчур, да? Я должна была хорошо подумать. Прости.

— Нет-нет. Я просто... это... просто я не думаю, что кто-то покупал мне подарок на день рождения с... — Я напрягаю память, пытаясь подсчитать.

И тут меня осеняет: я не получал подарков на день рождения с тех пор, как умерла мама. Но это слишком угнетающе, чтобы признать вслух, поэтому я просто смеюсь и пожимаю плечами, как будто это не имеет большого значения.

Сильвер колеблется, как будто точно знает, сколько времени прошло с тех пор, как кто-то был добр ко мне в мой день рождения, но, к счастью, она ничего не говорит об этом. Девушка достает из корзины маленькую коробочку, завернутую в бело-голубую полосатую оберточную бумагу. Я с трепетом принимаю коробку. Как, черт возьми, нормальные люди получают подарки? Как они, бл*дь, реагируют? Что, черт возьми, они говорят? И самое главное, почему сейчас мне так чертовски неловко?

— Ухх... спасибо. — Боже, какой же я долбаный идиот. — Я... бумага классная.

Сильвер со стоном смотрит на небо.

— Бумага стоила девяносто девять центов в универмаге. Это было все, что у них осталось после Рождества. Просто открой его уже, Моретти. Если ты заставишь меня ждать дольше, я покроюсь сыпью.

Сильвер ворчит, когда я осторожно открываю ее подарок, отклеивая ленту и разворачивая ее с обоих концов вместо того, чтобы разорвать полосатую бумагу. В какой-то момент девушка почти выхватывает подарок из моих рук и рвет его сама. Но я ухитряюсь залезть в коробку раньше, чем она успевает это сделать.

Под оберточной бумагой — маленькая коробочка для драгоценностей. Забавляясь, я поднимаю её вверх, выгибая бровь.

— Украшение, Париси?

— Ах! Открой эту чертову коробку, Алекс!