ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Пробуждение в движущемся автобусе — не то же самое, что пробуждение в движущемся автомобиле. Ты лежишь в постели с подушками и теплыми одеялами — и движешься. Когда переворачиваешься и смотришь в проход, не можешь определить, где точно находишься. А при попытке вылезти из постели, забыв об осторожности, ударяешься головой о койку сверху.

— Твою ж мать, — шиплю я, потирая лоб и свесив обе ноги через край.

Я соскальзываю с матраса Майка, спросонья недооценивая, с какой высоты должна спуститься, и едва не врезаюсь зубами в койки по другую сторону прохода.

— Убира-а-айся, — скулит Адам с верхней койки, вслепую размахивая рукой и чуть не ударяя меня по голове.

Его лицо спрятано под подушкой, а одеяла свисают с кровати. Я отбрасываю его руку одной рукой и протираю заспанные глаза другой.

Джоэль выглядывает из-за занавески, отделяющей койки от кухни, и улыбается, прежде чем нырнуть обратно.

— Она встала!

Я бросаю быстрый взгляд на койку под той, на которой спала, и испытываю облегчение, когда нет и следа Слюнявчика. Морщу нос, хватаю свою сумку из хранилища, снимаю и снова накладываю макияж в ванной, прежде чем набраться храбрости и присоединиться к парням на кухне.

Я плюхаюсь на скамейку рядом с Майком, напротив Джоэля, и избегаю встречаться взглядом с Шоном, когда он наливает мне кофе, о котором я не просила.

— Надеюсь, что вы, ребята, выбросили тело этой цыпочки где-нибудь на шоссе между штатами, — бормочу я, глядя на дымящуюся чашку передо мной.

Майк качает головой.

— Мы сделали так только один раз. Шон сказал, что это плохо для рекламы.

Я хмыкаю и неохотно делаю глоток кофе, который на вкус так хорош, что мне почти хочется поблагодарить Шона за его приготовление. Он прислоняется к стойке, не говоря ни слова, а я занята тем, что притворяюсь, будто его не существует.

Я делаю вид, что его не существует всю дорогу до Филадельфии, а затем на саундчеке. Притворяюсь, что его нет, пока мою голову перед шоу, в душе, из которого он только что вылез. Шон всегда пахнет так чертовски хорошо, что я испытываю искушение заменить его гель для душа с сексуальным мужским ароматом на мой ванильно-жасминовый… и делаю это.

Высушив волосы, заново накладываю макияж, выхожу из ванной и обнаруживаю, что я одна. И, видя свою возможность, быстро меняю свои мерзкие простыни на простыни Шона, даже убеждаюсь, что линии четкие, когда снова застилаю кровать точно так же, как это сделал Водила, когда мы все были на саундчеке. Этот парень чертовски простоват, но он может застелить постель как никто другой. Он застелил кровати всем, кроме Адама, который, очевидно, предпочитает, чтобы его постель была в беспорядке.

Я сижу на кухне, жуя печенье с арахисовым маслом, которое Джоэль пытался спрятать для себя в задней части шкафа, когда ребята забираются обратно в автобус и забирают мою закуску.

— А куда мы пойдем обедать? — спрашиваю я, поднимаясь, чтобы последовать за ними обратно через автобус.

У меня урчит в животе, и Шон останавливается, чтобы повернуться ко мне лицом.

— Они идут в закусочную за бургерами. Но ты, — говорит он, снимая простыни с кровати, — пойдешь со мной в прачечную. — Когда мое лицо искажается от смущения, он оглядывается через плечо и бросает мне наволочку. — Неужели думала, что я этого не замечу? Каждый дюйм покрыт блестками.

— И слюнями, — добавляю я со смешком, над которым он издевается.

— Ха, ха, ха. Да, и еще миллионом других вещей, на которых я не хочу спать.

Шон заканчивает разбирать постель, достает из шкафа сумку и выводит меня из автобуса. Снаружи я неохотно плетусь за ним, болтая наволочкой на кончиках пальцев, как будто она покрыта чем-то мерзким — в чем я не сомневаюсь.

— Разве ты не должен уже привыкнуть к этому?

Лохмотья обрезанных шорт щекочут мои бедра вместе с сильным летним бризом. После всех неприятностей, которые принесло мне то платье с английскими булавками, которое Ди сделала для нашего первого выступления в Mayhem, я решила, что проще и безопаснее просто быть самой собой, с несоответствующим гардеробом и всем остальным. Моя огромная футболка с группой My Chemical Romance заправлена в шорты спереди, волосы закручены в пучок, а также мои неизменные ботинки.

— Привыкнуть к чему? — спрашивает Шон.

Его футболка такая же потрепанная временем, как и моя, но он позволяет ей свободно болтаться на его поношенных винтажных джинсах. В длинных руках простыни, а зелёные… глаза полны вопроса, и он ждет моего ответа.

— Спать в грязи шлюхи-фанатки, — резко отвечаю я, подбрасывая наволочку поверх кучи, которую он несет.

Шон даже не пытается бороться со мной, дразнящее настроение между нами меняется где-то в мимолетную секунду, которую я пропускаю.

Глаза Шона снова устремлены на замусоренный тротуар Филадельфии, когда он говорит:

— Ты возненавидишь меня больше или меньше, если я скажу, что не спал с ними?

У меня нет ответа, но он все равно его не ждет.

— Я не собираюсь лгать, Кит… Да, раньше я трахался с фанатками. Много. Слишком много, чтобы сосчитать. Но мы не обнимались после этого.

Он снова смотрит на меня, его взгляд непроницаем, и я жалею, что мне нечего ответить.

— Так ты будешь ненавидеть меня больше или меньше, Кит? Потому что я не знаю, что надо сказать, чтобы ты перестала так на меня смотреть.

Не знаю, как я смотрю на него сейчас, но понимаю, что не так, как я смотрела на него несколько недель назад.

И думаю, он тоже это знает.

— Я не приглашал этих фанаток в автобус, — добавляет он.

— И почему ты этого не сделал?

Шон останавливается, чтобы ответить мне пронзительным взглядом.

— Почему ты не хотел, чтобы они пришли? — повторяю я.

— Потому что не хотел, чтобы ты смотрела на меня так, как сейчас.

— Как я на тебя смотрю?

Густые ресницы Шона веером опускаются на его глаза, а затем он снова открывает их, чтобы посмотреть на меня, все в нем взывает к тому, что раньше билось в моей груди для него, что все еще быстро бьется даже сейчас.

— Как будто никогда не было времени, когда только ты и я болтались на твоей крыше, — говорит он. — Словно я никогда не заставлял тебя смеяться или улыбаться… — Он вздыхает, и эти трещины в моем сердце снова начинают затягиваться. Сожаление в его глазах разрывает его на части. — То, что мы целовались в Mayhem, еще не значит, что все должно быть именно так.

Тот поцелуй значил для меня больше, чем он думает, больше, чем он может когда-либо узнать, и именно поэтому все должно быть именно так. Я не могу продолжать падать и позволить себе сделать это.

Просто не могу.

Мои защитные механизмы приходят в состояние повышенной готовности, сигналы тревоги в голове заглушают стук за ребрами.

— Ты становишься ужасно сентиментальным, Шон.

Мы идем плечом к плечу в самом центре города. Мимо проезжают машины, где-то вдалеке воют сирены, люди кричат друг другу, но я не слышу ничего из этого, ни звука, когда Шон говорит:

— Может быть, я скучаю по тебе на крыше.

Я бросаю взгляд в его сторону, надеясь уловить ухмылку или блеск веселья в глазах, или что-то еще, что скажет мне, что он просто дразнится. Но когда Шон даже не поворачивает головы, чтобы посмотреть на меня, я знаю, что он говорит правду.

— Это было банально, — отвечаю я.

— Я серьезно.

Фирменным движением Кэла я сжимаю нижнюю губу между зубами. Что именно он хочет от меня? Он скучает по мне на крыше? Что это вообще значит?

Когда Шон открывает дверь в заведение под названием Laundrorama, я отказываюсь входить.

— Как я должна на тебя смотреть, Шон?

На этот раз, когда наши взгляды встречаются, он не отводит взгляда.

— Как раньше, — говорит он. — Как будто мы друзья.

Я не говорю ему, что никогда — никогда — не смотрела на него так, будто мы просто друзья. Вместо этого молча прохожу в дверь, которую он придерживает для меня, и повернувшись к нему спиной, тихо говорю:

— Хорошо.

— Что?

— Я постараюсь, чтобы мои глаза… Я не знаю, что они должны делать? — Я оборачиваюсь с намеренно безумными и широко раскрытыми глазами, и когда Шон смеется, игнорирую то, как этот звук снова отзывается в моем сердце, и заставляю себя улыбнуться в ответ.

Поднимаю наволочку, которая падает на пол, когда Шон кладет простыни рядом с машиной и открывает крышку. Он открывает сумку, которую принес с собой, и вытаскивает два таинственных пластиковых контейнера без этикеток — один с белым порошком, другой с синим.

— Моющее средство и смягчитель тканей? — спрашиваю я, оглядывая прачечную.

Посередине выстроились стиральные машины, вдоль стен — сушилки. Заведение почти пустует, если не считать женщины, курящей рядом с табличкой «Не курить», и злобного старика в халате и джинсах.

Я прижимаюсь ближе к Шону, мое плечо прижимается к его плечу, когда он говорит:

— Ага.

Он отмеряет порошки в маркированные стаканчики и высыпает их в машину.

— Как называется?

— Какое-то дерьмо, которое я не могу выговорить. Что-то итальянское.

— Так вот почему у тебя такая мягкая одежда? — спрашиваю я, и он одаривает меня нежной улыбкой, от которой мои щеки краснеют еще сильнее, чем табличка «Не курить» игнорируемая в углу комнаты.

— Ага. И пахнет хорошо.

Да, черт возьми, я заметила. И мне хочется шагнуть к нему и уткнуться носом в его футболку.

— Хочешь понюхать? — говорит он, придвигаясь ко мне, как будто предлагает мне сделать именно это. Его ключица под тонкой черной тканью футболки выглядит достаточно аппетитно, просто умоляя, чтобы ее покусали.

Вместо этого я беру порошок и нюхаю его, кашляя, когда он попадает мне в нос.

— Пахнет мертвыми мозговыми клетками.

Шон заливается смехом и забирает у меня контейнер, закрывая оба, прежде чем засунуть белье в стиральную машину и закрыть крышку. Он вытаскивает из кармана мелочь и сует ее в монетоприёмник, а потом мы занимаем два места перед большим эркером прачечной.

Колокольчики на двери звенят, и мы оба смотрим, как очень беременная женщина, одетая в слишком узкие боксерские шорты и топ на пару размеров меньше положенного, входит в прачечную. С ней два маленьких ребенка, которые кричат и гоняются друг за другом вокруг ее обутых в шлепанцы ног, и я уже могу сказать, что следующий час или около того будет тяжелым. Шон дергается, как будто хочет предложить ей помочь с корзиной для белья, которую женщина удерживает на бедре, но видя, как она смотрит на него голодным взглядом, как будто он может стать папочкой ее следующего ребенка, он откидывается на спинку пластикового стула. Дети начинают бегать по проходам, производя достаточно шума, чтобы заглушить сушилки, и Шон протягивает руку за мое сиденье.