ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Я просыпаюсь с комаром, пытающимся заползти мне в нос, камнем, впивающимся в селезенку, и Лэти… стряхивающим муравья с бревна, на котором сидит, при этом выглядя совершенно неуместно посреди того места, где я, черт возьми, заснула прошлой ночью.

— Это не входит в мои должностные обязанности лучшего друга третьей степени, — сообщает он, его золотистые глаза совершенно серьезны, когда они поворачиваются ко мне. — На случай, если ты не заметила, — он показывает на свою винтажную футболку с Громокошками, выцветшие джинсы и ярко-розовые конверсы, — я совсем не создан для единения с природой.

Со стоном потираю свою затекшую спину и сажусь. Кожу лица стянуло от высохших на солнце слез, а спутанные черно-фиолетовые волосы превратились в настоящее гнездо, полное сухих листьев, и не сомневаюсь, что там целая армия жутких ползучих тварей. Опускаю голову и изо всех сил стараюсь пальцами расчесать волосы.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я, все еще уткнувшись носом в землю. Мой голос охрип от ночных рыданий, и я слышу, как Лэти вздыхает.

— Пришел тебе на помощь? — предлагает он. — Я изображаю Робин Гуда или что-то в этом роде.

Приподнимаю бровь еще до того, как поднимаю голову.

— Робин Гуд?

— Ну, я бы с удовольствием стал твоим прекрасным принцем, — на его лице появляется веселая ухмылка, — но думаю, этот корабль давно уплыл вдоль по радуге, Спящая Катастрофа.

— Спящая Катастрофа?

Лэти хихикает, когда я вытираю пятно грязи со своей щеки.

— Ты определенно не Спящая Красавица.

Я свирепо смотрю на него, и он пожимает плечами.

— Просто рассказываю все как есть, Киттербэг. И, по-видимому, я единственный, кто это делает.

— О чем ты говоришь? — ворчу я.

У меня все болит, я устала, и голова раскалывается от каждого дуновения ветерка. Я понятия не имею, почему Лэти здесь или как он оказался здесь, но попытка выяснить это потребует размышлений, а размышления — это последнее, что я хочу делать прямо сейчас. Кажется, что события прошлой ночи были пять минут назад, и, хотя я стараюсь забыть подробности, они всплывают в памяти один за другим.

Как я кричала на Шона за столом. То, как вытолкала его за дверь. Как все уставились на меня.

Слова мамы о том, что она видела, как быстро Шон бежал за мной.

Как Кэл рассказал о том, что велел ему держаться от меня подальше.

Лэти вытягивает свои длинные ноги, скрещивая их в лодыжках.

— Я говорю обо всей той лжи, которую ты и все остальные нагородили. Я провел всю ночь, слушая об абсолютном хаосе, который произошел прошлым вечером.

— От кого?

Лэти машет рукой в воздухе.

— Ото всех. От Роуэн, Ди, Адама, Джоэля. Большую часть от твоего брата.

— Он рассказал тебе о других секретах, которые раскрылись прошлой ночью? — спрашиваю я, и ухмылка Лэти отвечает мне даже раньше, чем восторг в его голосе.

— Рассказал.

— Так у вас, ребята, все в порядке?

Лэти кивает с сияющей улыбкой на лице, и я почти счастлива за них. Но в моем голосе звучит обида, когда я бормочу:

— Рада, что Кэл получил свой счастливый конец.

Особенно после того, как испортил мой.

— Что подводит меня к тому, почему я здесь, — говорит Лэти, его улыбка исчезает, и я наконец-то спрашиваю:

— Почему ты здесь? Как ты вообще меня нашел?

— Кэл нашел тебя. — Он хлопает ладонями по комару в воздухе. — Но он подумал, что будет лучше, если его не будет рядом, когда ты проснешься.

Я фыркаю, потому что все это доказывает, что у моего близнеца есть хотя бы половина мозга.

— Так ты здесь, чтобы заставить меня вернуться домой? Не хочу тебя огорчать, Лэти, но мне все равно пришлось бы вернуться. Хотя бы за своим джипом.

— Если бы хирурги вскрыли твою голову, — возражает он, ковыряясь наманикюренным ногтем в бревне, на котором сидит, — как ты думаешь, они обнаружили бы, что твой череп сверхтолстолобый?

Когда я просто смотрю на него, он улыбается.

— Я здесь, чтобы вразумить тебя.

— И какой в этом смысл? — Я почти рычу, пытаясь устроиться поудобнее на стволе дерева с толстой корой.

Тот камень, на котором я спала, возможно, пробил дыру в чем-то жизненно важном, потому что все мои мышцы ноют и покрыты синяками — может, от камня, а может, от того, как мое тело сотрясалось от душераздирающих рыданий, до того как уснула на нем.

Лэти проводит рукой по залитой солнцем макушке.

— С чего нам начать? С Кэла или Шона? — Когда я застываю на его последнем слове, он кивает сам себе и говорит: — Ты злишься на него за то, что он сказал Шону держаться от тебя подальше в старших классах, да?

Я просто смотрю на него, отказываясь отвечать на такой идиотский вопрос.

— Ты ведь понимаешь, что тебе было пятнадцать? А Шону восемнадцать? Восемнадцатилетний горячий музыкант, который спал с большим количеством девушек, чем большинство парней вдвое старше его? И ты была девственницей? И он все равно уезжал? И у тебя была нездоровая одержимость им?

Я вмешиваюсь, когда он добирается до единственной части, с которой я могу поспорить.

— Я не была одержима.

— Любовь, одержимость… — Лэти щелкает пальцами в воздухе. — Когда тебе пятнадцать, это одно и то же. Как ты думаешь, что бы случилось, если бы Кэл не сказал Шону, чтобы он тебе не звонил? Ты действительно думаешь, что он позвонил бы?

— Этого я уже никогда не узнаю, — сердито отвечаю я.

— Хорошо, тогда позволь мне спросить тебя вот о чем. Ты действительно думаешь, что Шон держался бы подальше от тебя только потому, что этого хотели твои братья? Если бы он действительно хотел быть с тобой, как хотелось верить твоему девичьему сердцу, неужели ты думаешь, что он позволил бы им встать у него на пути? На шесть лет?

Резкая боль отдается в задней части моих глаз, и я виню в этом еще более сильную боль в груди. У меня такое чувство, будто мое сердце превратилось в скрюченное, исковерканное месиво, словно его бросили в мясорубку, а потом переехали грузовиком.

— Я поняла, Лэти. Шон никогда не хотел меня. Ты это хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что Кэл просто пытался защитить тебя. Он идиот, но он идиот, который любит тебя.

— Мне повезло.

Лэти вздыхает и смотрит, как я вытираю глаза тыльной стороной ладони.

— Тебе повезло. Очень повезло. Что приводит нас к Шону.

— Если ты скажешь, что мне повезло с Шоном, — предупреждаю я, — то получишь камнем в голову.

— Успокойся, дьяволица, — отвечает Лэти, как будто я не угрожала убить его там, где никто не найдет его тело. — Я не собираюсь говорить тебе, что Шон заботится о тебе или о чем-то еще. — Он симулирует кашель, который звучит ужасно похоже на «так и есть», а затем стирает самодовольную ухмылку с лица и продолжает. — Но я хочу подчеркнуть, что ты большая — и я имею в виду гигантская, невообразимая, огромная, колоссальная…

— Переходи к сути, черт возьми, — приказываю я.

— Лицемерка. — Лэти встречает мой жесткий взгляд своим собственным, не отступая от темноты в моих глазах и не боясь того, как я взвешиваю обещанный камень на ладони. — Все, что ты делала с того момента, как вернулась в жизнь Шона — это лгала.

— Я не лгала, — возражаю я, позволяя камню упасть обратно на землю.

— Ещё как лгала.

— Но он же…

— Сделал то же самое, что и ты. — Слыша мое молчание, Лэти подчеркивает: — Совершенно то же самое. Ты притворилась, что не знаешь его. Он притворился, что не знает тебя. Ты собираешься злиться на него за то, что сделала сама?

— Я сделала это, чтобы защитить себя, — настаиваю я, но аргумент звучит слабо даже для моих собственных ушей.

— А ты полагаешь, он сделал это по другой причине? Просто чтобы сделать тебе больно или что-то в этом роде? Мы же говорим о Шоне. С каких это пор ты думаешь, что он просто ходит вокруг и пытается причинить боль людям?

Шон кладет мед в виски Адама перед выступлениями. Он ходит за кофе для парней каждое утро. Приносит затычки для ушей девушкам, которые их крадут.

Я чувствую, что мой гнев исчезает перед неопровержимой правдой Лэти, поэтому сильнее прищуриваюсь и продолжаю протестовать.

— Он хотел сохранить меня в секрете.

— Он сказал тебе, что хочет сохранить тебя в секрете?

— Да! — рявкаю я на него. — Он велел мне никому о нас не рассказывать!

— Никогда?

Мне снова хочется закричать на Лэти, но вместо этого я вспоминаю слова Шона. Он сказал, что не хочет, чтобы Адам и Джоэль узнали об этом, потому что они превратят оставшуюся часть тура в ад. Он смотрел мне в глаза и сказал: «Позже. Не сейчас.»

Мои зубы болят, когда я перестаю ими скрежетать.

— Думаю, он хотел подождать до окончания тура…

— И ты дала ему возможность рассказать о вас людям, когда вернулись домой?

Боже, вчера вечером… вчера вечером, когда моя мама спросила его, есть ли у него девушка, а он ответил, что не знает. Он посмотрел прямо на меня. На глазах у всех. Как будто это было мое решение. И после моей вспышки он погнался за мной. Он гнался за мной, как будто я была единственным, что ему не безразлично.

Когда на моих глазах снова появляются слезы, Лэти встает, отряхивает джинсы и протягивает мне руку.

— Теперь ты готова вернуться?

— Что же мне теперь делать? — Я смотрю в его золотистые глаза, на нежное лицо, освещенное золотыми лучами солнца. Он тепло улыбается мне, когда я протягиваю ему руку.

— Ты погонишься за ним.