Он попытался поднять голову, но быстро сдался.

— По-моему я вообще не могу двигаться.

— Всё нормально, — сказала я, радуясь тому, что почувствовала, как он расслабился под одеялом. — Отдохни, — я села и уставилась на чистую воду в ведре. Я схватила лежавшую рядом мягкую тряпку. — Я собираюсь привести тебя в порядок.

Он издал слабый смешок.

— Не думаю, что это сильно поможет.

Я опустила тряпку в воду и отжала её.

— Никогда не знаешь наверняка, — сказала я, чувствуя, как во мне нарастает тревога.

Была ли моя любовь достаточно сильна? Как быстро это должно было сработать?

— Лежи спокойно.

Я начала с его ног, осторожно вытирая кровоточащие места, очищая их от грязи. От воды у него мурашки побежали по коже, волосы на ногах прилипли к оливковой коже, но он не отпрянул, просто закрыл глаза и позволил мне работать над собой.

— Знаешь, я делаю это не в первый раз, — сказала я, наблюдая за каплями, стекающими по его коленям, и вспоминая наше время в тёмном городе, когда я заботилась о нём после того, как он был укушен Джури, который теперь контролировал тело, покинутое Малачи.

— Я знаю, — он наградил меня едва заметной улыбкой, но его глаза оставались крепко зажмуренными. — Но в тот раз я не проснулся.

Он не был полностью обнажён и беззащитен, как сейчас. Понимая, насколько он, должно быть, чувствует себя уязвимым, я сосредоточилась на раненых местах, на крови и грязи. Я не замедлилась и не остановилась, поднимаясь по его бёдрам, прижимая ткань к зловещим следам укусов, которые превратили его бёдра и бока в одно сплошное сырое мясо. Я продолжала полоскать тряпку, выжимая красноватую воду в ведро, пока кровь не смылась с его кожи, пока каждая рана не стала настолько чистой, насколько я могла её очистить. Он не двигался, но по напряжению на его лице я поняла, что яд из этих ран всё ещё тёк по его организму и заставлял его тело работать усерднее над исцелением. И пусть это не убьёт его здесь, как могло бы убить где-нибудь ещё, но вполне вероятно это было больно.

Я немного расслабилась, когда добралась до его талии и смогла сосредоточиться на его животе и груди, частях его тела, которые я видела и касалась раньше. Я избегала области под его рёбрами, нежно касаясь тканью по краям наихудших ран. Закончив, я наклонилась, чтобы поцеловать его в висок, и моя коса упала мне на плечо, щекоча его кожу.

— Ты выглядишь намного лучше.

Он медленно открыл глаза и перевёл взгляд на щербатую серую стену по другую сторону кровати.

— Не лги мне, Лила.

— Я никогда не стала бы тебе врать, — сказала я, осторожно расправляя мягкое одеяло из козьей шкуры на его ногах и талии и садясь рядом с ним на койку. Я позволила своим пальцам скользнуть по гладкой коже его лба. — Ты помнишь наши планы на ту ночь, когда тебя похитили? Я знаю, что ты через многое прошёл...

— Неужели ты думаешь, что я забуду нечто подобное? — он вздохнул. — Я жил ради того момента, чтобы снова оказаться в твоих объятиях. Мне кажется, что уже очень давно я не был в твоих руках.

Я смахнула слезу с уголка своего глаза.

— Я тоже. Это настоящая причина, по которой я пришла сюда. Я подумала, что заскочу сюда, и мы сможем поговорить.

На этот раз его смех был немного сильнее, но когда его грудь завибрировала, боль вспыхнула на его лице, и он выгнулся, как будто пытался убежать от неё. Я коснулась его плеч и заставила себя осмотреть рану на груди, где Королева пронзила его своими когтями со стальными наконечниками, где она вонзила свою руку в его тело и разорвала его на части. Место было багрово-красным, уродливым и болезненным на вид, как сырой стейк. Я встретилась взглядом с Малачи, читая историю агонии, выгравированную в их глубине.

— Сколько раз она делала это с тобой?

— Я сбился со счёта, — устало сказал он. — Я потерял счёт времени. Может быть, три раза, а может быть, двадцать.

Моя рука зависла над раной, которая была слегка вдавлена, как мелкое море в рельефе его тела. Мой взгляд скользнул по его животу, по плоским равнинам и рельефным мышцам, по следам укусов и когтей, которые почему-то не могли разрушить его простую красоту.

— Ты так ошибаешься, — выдохнула я. — Они вовсе не испортили тебя.

Не знаю, зачем я это сделала. Может быть, я хотела помочь ему, показать, как сильно я его люблю. Может быть, я надеялась, что смогу его вылечить. Может быть, мне нужно было тепло его кожи. Может быть, я хотела убедиться, что он настоящий, что я наконец-то нашла его и больше не потеряю. Моя рука опустилась и коснулась его сердца.

Он наполовину спрыгнул с кровати, все его мышцы напряглись. Он стиснул зубы, чтобы не закричать от ужаса. Я отдёрнула руку, извинения уже слетали с моих губ, слёзы застилали мне глаза. Моя собственная рука внезапно почувствовала себя врагом, как будто мои пальцы каким-то образом превратились в стальные когти и вытащили все истекающие, пропитанные кровью воспоминания, вытащили их на поверхность и навязали ему в тот момент, когда он был открыт и уязвим. Я обхватила себя руками, желая исчезнуть.

Он откинулся на спину, судорожно втягивая воздух, его глаза блестели в свете тлеющей сальной свечи. Всё его тело тряслось. Он выглядел так, словно его выплюнули из пасти чудовища. И я знала, что вернула всё это назад. Я меньше всего этого хотела. Наконец-то я поняла, каково это — быть демоном, каково это — пробуждать ужасные воспоминания в ком-то, кого любишь. Я знала, почему он отшатнулся в тот день на мате в нашем доме Стражей, когда почувствовал, как я напряглась под ним, почему он отстранился. Я и раньше это понимала, но не так, не нутром. Не режущей, скручивающей болью, которая исходит из рук врага.

— Мне так жаль, — произнесла я хриплым шёпотом. — Мне не следовало этого делать.

Разочарование и ужас обожгли меня. Я хотела исцелить его, но сделала всё наоборот.

Малачи уставился в потолок, его тело медленно расслаблялось, и я ждала, не желая усложнять ему положение. Его глаза открылись, и он протянул мне руку, всё ещё тяжело дыша.

— Лила, дай мне свою руку.

Я сделала, как он и просил, вложив свою дрожащую руку в его. Он повернул мою ладонь и поднёс её к своему рту, запечатлев нежный поцелуй прямо в её центре, заставляя меня ещё больше страдать. А потом, прежде чем я поняла, что он делает, он прижал мою ладонь к ране на своей груди. Она горячо и свежо пульсировала на моей коже, когда он положил свою руку на мою. Малачи снова напрягся, запрокинув голову, страх и боль глубоко отпечатались на его лице.

— Что ты делаешь?

Я попыталась вырвать руку, но он держал её на удивление крепко.

— Перестань бороться со мной. Я не могу бороться с вами обеими, — сказал он срывающимся голосом.

Сквозь рану его сердце билось беспорядочно, слабо и неистово, как бабочка, зажатая между лапами кошки. Он не отрывал взгляда от испещренного цементного потолка над нами. Вены на тыльной стороне его ладони вздулись, а пальцы сомкнулись на моих, крепко прижимая мою ладонь к впалому месту на его груди.

Я не могу бороться с вами обеими.

Слова танцевали в моей голове, их значение было вне моей досягаемости, когда они обрушились с моей собственной безумной тревогой за него. Но по мере того, как мы проводили минуты, запертые в этом положении, я пыталась отстраниться, а он отказывался это позволить, его сила, казалось, росла. Не так, как раньше, а эхо, нарастающее с каждым судорожным вздохом, пока оно не поразило меня...

Он боролся с ней. С Королевой. В его воспоминаниях.

Он возвращал себе своё тело.

Он отказывался давать ей власть над собой.

Он использовал моё прикосновение как своё оружие.

Я перестала пытаться вырваться.

Медленно, очень медленно я поднялась на колени и снова склонилась над ним, давая ему то, в чём он нуждался. Мою надежда, мою силу, но главное — мою любовь. Его зрачки были большими чёрными кругами в тёмно-карих глазах, а когда он моргнул, по щеке скатилась слеза. Он был там, но и в то же время не там, и я так хорошо знала это чувство, эту борьбу между настоящим и прошлым, между безопасностью здесь и опасностью там. Я позволила теплу своей кожи говорить за меня, склонила голову и поцеловала его в плечо, втягивая его запах земли и солнца, запах, который теперь означал для меня дом. Он поднял свободную руку и погладил меня по волосам, притягивая к себе, и в приглушённой тишине нашей тюремной камеры я услышала, как он снова заговорил, но на этот раз это было одно — единственное слово. Он произносил моё имя, шепча его, как молитву, как защиту от тьмы, от всего, что пыталось уничтожить его.

Когда его голос затих, когда дрожь прекратилась, когда его дыхание выровнялось, а сердце замерло в ритме, который лишь изредка прерывался, я подняла глаза и обнаружила, что его пристальный взгляд сосредоточен на мне. И я произнесла единственные слова, которые пришли мне в голову:

— Я люблю тебя.

Он опустил взгляд на себя, на свою чистую кожу, на затягивающиеся раны, на свою руку поверх моей, защищающую его сердце. Его глаза встретились с моими.

— Я знаю, что любишь.