Но помогает, в голове становится пусто, и я тут же заполняю свободное пространство мыслями о первой медицинской. Проверяю пульс - сердце бьется. Осторожно ощупываю тело, понимая, что повреждена левая рука, а кровь идет от ссадины на голове, но череп не должен быть пробит. Рву рубашку и зажимаю рану.

   - Аля, ты меня слышишь? Девочка моя, я здесь, - говорю ей, замечая, что ее ресницы дрожат. Она силится открыть глаза, едва шевелит губами.

   - Олег, - зовет меня, смотря перед собой невидящими глазами. Она не знает, что я рядом, но продолжает звать в бреду. Где «скорая»?

   - Олег, - шепчет мне. - Так холодно.

   Но она могла и не говорить этого, я уже понял, что у нее поврежден позвоночник.

   Надеюсь, что сошел с ума и нахожусь где-нибудь в доме с белыми стенами, привязанный к кровати, и происходящее мне только кажется. Не может быть, чтобы ситуация повторилась. Это невозможно.

   Улицу сотрясает рев сирены, к нам подъезжают сразу две скорые, из которых высыпают врачи. Быстро сообщаю им, что случилось, какие у Али повреждения, и отхожу в сторону, не мешая.

   - Я ее не видел, слышь, женщина сама выскочила на середину дороги! - откуда-то издалека доносится на ломанном русском. Кажется, парень сейчас сам грохнется в обморок от ужаса. И полиция уже здесь. Оглядываюсь. А Алю на носилках заносят в машину, бегло сообщив мне, в какую именно клинику везут.

   У полиции целая куча свидетелей, думаю, они справятся без меня. Оставив свои и Алины данные, я беру такси и еду в больницу, все еще надеясь, что вот-вот проснусь едва живым, голодным и замерзшим на тонком матрасе в одной из палат больницы. Я бы с радостью осознал себя даже в вонючей «камере смертников», из которой живыми не выбираются. Обещаю себе, что буду глотать все, что предложат врачи, только бы понять, что происходящее лишь плод моего больного воображения.

   Понятия не имею, сколько времени заняла дорога, помню только, что просил выключить радио, уж больно веселые песенки там крутились.

   Обещаю себе, что Аля поправится, если я ни разу не присяду, пока врачи борются за ее жизнь, стабилизируя состояние. Глупо? Возможно. Можете попробовать, представив себя в моей шкуре, мыслить разумнее. Мерю коридор шагами, часто сбиваясь, начиная считать заново. Заламываю себе пальцы, щипаю кожу, прогоняя нехорошие мысли. А предатель-рассудок снова и снова рисует в голове картины похорон, картины моей жизни без нее. В полном, безграничном одиночестве. Ну, если не считать чертовых бесов, которые, кстати, упорно молчат, позволяя мне пропустить через себя весь спектр чувств от страха и ужаса, до бездонной грусти, приправленной отчаянием.

   Врач говорит, что ее состояние стабилизировали, но позвоночник действительно поврежден, будут в самое ближайшее время собирать консилиум и решать, стоит ли проводить операцию, взвешивать риски.

   Свежий воздух несколько проясняет мысли, добавляет решимости. Уже глубокая ночь, но, несмотря на это у входа в больницу скорой помощи толпятся взволнованные люди, доказывая, что сегодняшний день обернулся трагедией не только для моей жизни. Присаживаюсь на корточки рядом с больничным крыльцом так, чтобы на меня никто не обращал внимания, и, докурив четвертую подряд сигарету, набираю номер отца.

   - Олег? - Ну, разумеется, он удивляется. Я впервые за последние лет десять звоню ему первым. А, нет, я пытался с ним связаться, когда Алина попала в аварию.

   - Олег? Ты меня слышишь? – спрашивает, насторожившись.

   - Да, отец, - выдыхаю я.

   От его голоса внутри всё сжимается. Авторитет отца, которым он давил на меня всю жизнь, так и не позволил нам стать друзьями. Я солгал тогда Але. Моя мать никогда не считала его божеством. Дома отец старался быть простым человеком, хоть и неизменно оставался лидером в семье, впрочем, как и положено мужчине.

   Именно я возомнил его недостижимым, великим и чуть ли не бессмертным человеком, обладающим сокровенными знаниями мироздания, способным вершить людские судьбы. Имеющим на это право. За годы практики он спас жизни сотен людей, он стал легендой. Невероятным, достойным поклонения. Я считал, что смогу добиться того же в психиатрии. Собирался быть с ним на равных. Ненавидел его за ту планку, что он задрал для меня, сам того не желая. А он презирал меня за то, что я предал его мечты, выбрав собственную дорогу. Я знаю, что он всегда считал меня виноватым в смерти Алины. Он не понимал, как врач может ошибиться, рассчитывая дозировку наркотиков, когда каждый день от твердости руки отца зависит будущее человека. Папа не мог позволить себе ни малейшего лишнего движения и всегда справлялся. В моем же распоряжении тогда был целый вечер, чтобы не спеша сделать нужный укол. Но его презрение - меньшее из моих проблем на данный момент.

   - Олег, сынок, говори же уже! - шокирует волнение, с которым были сказаны эти слова. Я не ожидал почувствовать заботу с его стороны.

   - Папа, - голос звучит тихо и хрипло, - папа, все повторилось.

   - Что повторилось? Олег, не молчи, умоляю тебя.

   - Авария. Аля попала под машину. У нее сломана шея. Все повторилось, в точности, как тогда, - я двумя руками удерживаю трубку у уха, чтобы не выронить ее, зубы стучат так громко, словно я сижу в проруби.

   - О Боже, где ты?

   Называю номер больницы.

   - Олег, я буду через сорок минут, слышишь? Олежка, ты, главное, держись. Я осмотрю Алю, и только если ситуация будет безнадежна, только тогда мы начнем паниковать вместе, хорошо?

   Киваю, будто он может видеть меня.

   - Олег, просто держись. Если у тебя начнется рецидив, ты ей не поможешь. Ты это понимаешь?

   Как полный кретин продолжаю кивать, а он будто видит меня. Говорит:

   - Вот и молодец. Сынок, я тебя люблю. Скоро я буду, дождись меня.

   Он прибывает даже раньше, чем обещал. Находит меня сидящего в больничном коридоре на одинокой лавке в нескольких метрах от реанимации. Я сразу поднимаюсь и делаю несколько шагов в его направлении, заглядывая в глаза, ища в них надежность и уверенность, как делал это в детстве. В детстве я считал, что мой папа может все. Гребаные бесы, с тех пор ничего не изменилось.

   И ищу во взгляде отца что-то вроде: «теперь я здесь, возьму твои проблемы на себя», - и, самое удивительное, нахожу.

   - Ты как? - спрашивает он уверенно и спокойно. Видимо, за время, пока отец сюда добирался, он сумел совладать с эмоциями. Хирургу предстояла работа, он был собран и внимателен.

   - Мы поссорились, и она побежала через дорогу. Как в тот раз, - объясняю я, поджимая губы. - История повторилась в точности, как шесть лет назад, - опускаю глаза, не зная, что еще добавить. Обращаюсь в слух, ожидая от отца ответной реакции. Но вместо слов или тяжелого вздоха, он крепко меня обнимает.

   - Я осмотрю Алю, а ты жди здесь. Потом мы обсудим, как будем лечить ее дальше. Олег, посмотри на меня.

   Повинуюсь.

   - Я тобой горжусь.

   Отводя глаза в сторону, я почти улыбаюсь, понимая, что выбранный отцом момент сообщить, что я ему не безразличен, совершенно неудачен.

   - Ты сильный, ты с этим справишься. Мы вместе справимся.

   Он уходит разговаривать с врачами. Благодаря его влиянию, никто из персонала даже не думает сказать слово против. А я остаюсь ждать, веря в своего отца, как никогда раньше.

Последующие часы телефон разрывается. Мать попросила, чтобы я приехал ночевать домой. Сказала, что любит больше всех на свете. Обещала сообщить Алиным родителям, вероятно, опасаясь, что у меня поедет крыша, если я свяжусь с ними сам. Спорить желания не было. Еще несколько звонков от Нины, Сергея и Кати я сбросил. Пока нечего сказать им. Возможно, эти люди звонили, чтобы поддержать, но мне хочется побыть наедине с собой. Вместо пустых разговоров я снова и снова прокручиваю в голове реакцию Али на мое необдуманное признание. Она казалась совершенно разбитой, потерянной, словно физически раненой. Денег у меня нет, разумеется, она терпела меня и моих бесов не из-за сомнительного наследства, которое мне когда-нибудь лет через двадцать достанется в виде загородного особняка и пары немецких автомобилей, тем более, напополам с Катей.