Не видя и не слыша ничего вокруг, я делаю шаг назад, понимая, что совершил. Становится ясно и до ледяного ужаса понятно, что минуту назад я убил свою Алю. Смотрю на свои руки. Убил ее. Меня трясет, слезы брызгают из глаз.

   Тот самый вечер, последний вечер жизни Алины, возникает в памяти настолько четко, словно это случилось вчера. Я вернулся с работы, устал как собака после смены. Отпустил сиделку, вымыл руки и, заставив себя принять дружелюбный вид, прогнал отчаяние, которое всегда сжимало в тиски при мыслях о своей навсегда парализованной жене. С улыбкой зашел к ней в комнату. Тут никогда ничего не менялось. Идеальный порядок, ведь некому разбрасывать вещи, лишь изредка возникал слой пыли, с которым ловко справлялась сиделка. Запах лекарств с нотками пота и прочих человеческих запахов ударил в нос. Тот самый запах больницы, который преследовал меня и на работе, и дома. Всегда.

   «Привет, милая», - поздоровался я, целуя ее в лоб. Алина смотрела тяжелым, наполненным страданий взглядом. «Освободи меня. Убей. Сделай это», - прошептали ее губы.

   «Сделай это», - единственное, что я слышал от жены за последние месяцы. Значительная часть ее мозга погибла вместе со способностью двигаться. Алина плохо соображала, постоянно чувствовала боль, поэтому жила на наркотиках. Мучительно медленно, день за днем она умирала, и не было ни единой надежды обратить процесс вспять. Как обычно я отрицательно покачал головой и предложил вместе посмотреть фильм, который взял в прокате. Показал ей диск.

   «Сделай это».

   «Ты же знаешь, как это сделать. Ты все знаешь. Ты лучший».

   «Всегда был лучшим».

   «Я ненавижу эту жизнь. Я устала. Я сделала выбор».

«Ты же говорил с моей мамой! Она понимает. Она не станет винить. Никто не станет. Сделай это сейчас».

   Я ушел в другую комнату под предлогом сварить кофе, но на самом деле, чтобы не слышать. А она кричала мне в след. Кричала сорванным голосом: «Сделай это, гребаный ублюдок! Хоть раз в жизни, покажи, что я тебе не безразлична. Я всегда думала только о тебе, я любила тебя, не задумываясь, отдала бы жизнь за тебя. Не будь ты конченным эгоистом, подумай хоть раз обо мне!»

   Она продолжала кричать, а у меня дрожали руки. Я расплескал кофе, а потом и вовсе выронил чашку. Соседи долбились сбоку и сверху. Каждый вечер одно и то же. Каждый вечер она орет, молит о смерти, а эти колотят по стенам, требуя, чтобы я заткнул чем-то ей рот. Чтобы она не мешала их уютным жизням. Схватился за голову, которая раскалывалась. Чувствовал, что готов слизывать кофе с пола, лишь бы ощутить хоть какой-то вкус, отвлечь себя. Открыл пустой холодильник, затем шкаф, в котором кроме старых макарон ничего нет.

   Алина все еще кричала, а соседи отчаянно бренчали по батарее. Трезвонил домашний телефон, я сбросил звонок и положил трубку рядом с телефоном так, чтобы было всегда «занято». Нужно вообще обрезать провода, с другой стороны - тогда соседи начнут звонить во входную дверь. Олег, будь мужиком. Соберись. Я сжал кулаки и зашел в ее комнату.

   «Надо поставить тебе обезболивающее и успокоительное», - произнес ласково.

   «Я тебя ненавижу».

   «Я делаю, что могу».

   «Нет, - она не сводила с меня глаз, - ты можешь больше. Я никогда не замолчу, всегда буду молить тебя. Я не дам тебе спать. Пожалей меня».

   И я знал, что так и будет. Замолчать ее могут заставить только сильные наркотики и снотворное. Если Алина была в сознании, она как попугай повторяла одно и то же, высасывая из меня душу.

   В ее глазах читались любовь и доверие. Она просила и плакала. А я... а что я? Я никогда ее не любил, но всегда к ней хорошо относился. Лучше, чем к большинству людей.

   Сделав ей пятый укол при норме в два, и услышав тихое «спасибо, я люблю тебя», я пошел в свой кабинет, достал диплом и зажигалку. Смотрел, как пламя медленно поглощает то, чем я гордился больше всего, понимая, что в соседней комнате умирает человек, а я не просто не помогаю, я - причина смерти. Больше я не врач. Никогда не буду врачом. Меня вывернуло от отвращения к себе, от понимания, что я предал мечту, предал себя. Еле успел добежать до унитаза. Но помочь Алине уже нельзя. Она стонет от боли, ведь отказывают ее внутренние органы, а диплом догорает вместе с целью моей жизни. Синее пламя как будто выжигает меня изнутри, оставляя золу и пепел. Недурное удобрение. Вот кто я - удобрение. Дерьмо, а не врач. Не врач. И когда я это понимаю, в голове щелкает, становится больно. Так больно, что я падаю на колени, скрючившись и хватаясь за виски. А потом слышится смех. Не мой. Но в моей голове. И этот самый голос, давясь хохотом, повторяет «не врач, не врач, не врач...». Я растоптал свою сущность, сломал стержень. И сошел с ума.

   Закинувшись успокоительными, я вызвал «скорую» и полицию. Потом позвонил маме.

   Этот вечер пронесся в памяти за одно мгновение. В следующую секунду, глядя в заплаканные глаза тещи, я понимаю, что занимаюсь самообманом. Все было иначе.

   Помню, как подходил к кровати, брал в руку бледную ладонь, как улыбался Але перед ее смертью. Не Алине, а Але.

   Ужас, охвативший меня, перекрывает кислород, и я хватаюсь за горло, оседая на пол.

   Это Аля просила о помощи, ее руку я сжимал, ей делал укол. Я убил свою Алю.

   Убил свою Алю.

   - Нееет! - кричу, задыхаясь. - Нет, я не мог, это не правда, нееет! - кулаки бьют по полу. А бесы в голове смеются. Их голоса не переорать, они снова советуют довести дело до конца. Ты ее убил. А теперь убей себя. Потому что без нее ты все равно сдохнешь. И я понимаю, что они правы. Полностью правы. Моей Али больше нет.

   Руки испачканы кровью, я вижу бритву перед глазами, вижу, как режу свои вены, как руки истекают кровью.

   Бью кулаками о пол.

   Но влагу не ощущаю. Потому что это всего лишь воспоминания. Или планы на будущее. Галлюцинации. В моем распоряжении нет ни одного острого предмета. А мне нужно довести дело до конца. Прямо сейчас. Кричу об этом.

   Стучу головой о каменный пол и кричу. А вот и влага, липкая кровь крупными каплями струится по лицу, и от каждого удара головы об плитку ее становится все больше. Кровь повсюду. Темная, густая жидкость, избавившись от которой, я, наконец, добьюсь желаемого.

   А я кричу, понимая, что сделал. Я только что убил свою жизнь, свою Алю.

   Перед глазами вспышки и пятна. Откуда-то издалека доносится испуганный: «У него рецидив», а затем «кто-нибудь, хватайте его!», «дайте успокоительное!», «помогите, у парня острый психоз, срочно!».

   Но это все где-то вдалеке, а я в своем собственном аду. Горю, но не умираю, понимая, что Алю не вернуть. Отец мог ей помочь, но я, не дождавшись, принял решение за всех. А потом я слабею, не способный более сопротивляться санитарам и лекарствам. Проваливаюсь в темноту, мечтая, больше никогда не проснуться.

***

   Не хочется уходить из палаты. А затем, спустя полчаса, невыносимым кажется возвращение с прогулки. День за днем перед глазами бледные стены, в голове идентичные мысли и единственная цель, как маяк в густой, непроницаемой темноте, за которым следуешь, только в моем случае не для того, чтобы спастись, добравшись до берега, а чтобы разбиться об него вдребезги. Скорее бы.

   За металлическим забором психиатрической клиники, в которой меня пытаются заставить захотеть жить в течение последних недель, не теплее, чем на ее территории. И бледное, затянутое серыми облаками солнце светит одинаково, и грязный подтаявший снег под ногами скрипит ничуть не лучше. В палате, ставшей моей клеткой, тепло, особенно если сесть у батареи. Кормят. Собственно, нет никакой разницы между жизнью в пределах клиники и на свободе. Впрочем, моего мнения пока никто не спрашивает, о выписке не может быть и речи. Врачи надеются победить болезнь. Болезнь? При этих мыслях мы с бесами хохочем в полный голос.