— Правильно сказал, — Гульнара нахмурила низкий чистый лоб. — Что одному хорошо, то другому — плохо.
— А тебе Москва — подойдет? — спросил вдруг Леха.
— Что зря говорить! — недовольно сказала Гульнара. — Кто меня туда возьмет, в Москву? Ты, что ли?.. Кзыл-Су мне подойдет.
Дверь без стука отворилась, и на пороге возник Андрей Ефимкин. В руках он держал бутылку водки и банку тушенки, вымазанную машинным маслом. Окаменев от изумления, Ефимкин тупо смотрел на людей за достархоном, на коньяк, на колбасу. Всклокоченный, грязный Ефимкин выглядел дико и нелепо, и это рассмешило Гульнару.
— Памирский хиппи! — взглянув на усмехнувшуюся Гульнару, воскликнул Леха. — Давай к нам… Тоже турист, что ли? Ну, ты, батя, и зарос!
Ефимкин все так же неподвижно торчал на пороге. Он никак не мог взять в толк, что же это такое здесь произошло.
— Проходи, Андрей, — степенно сказала Гульнара. — Садись. Приглашают ведь!
Ефимкин поставил на край достархона водку и тушенку и мрачно сел сбоку.
— Геолог? — спросил Леха, нарушая неприятную паузу.
— Сам ты геолог! — огрызнулся сердитый Ефимкин.
— Ну, чего уж ты так! — миролюбиво заметил Леха. — На лбу ведь у тебя не написано.
— Чего? — спросил Ефимкин. — От лба и слышу!
Леха презрительно и вызывающе уставился на Ефимкина, ловя его взгляд. Ефимкин молча открыл свою бутылку, налил водку в стакан и выпил залпом.
Разлил и Леха, не спуская глаз с Ефимкина.
— Я не буду, — решил Володя. — Вы пейте, а я посплю. — Он улегся на кошме, подложив под голову рюкзак.
— Лук где? Лук давай! — потребовал Ефимкин. — Чего расселась-то?
Гульнара поглядела на Леху и не двинулась с места.
— Повежливей, — сказал Леха. — Я тебе советую…
— Давай вали отсюда, — перебил его Ефимкин. — Тебя еще не хватало!
— А ты, однако, шутник, — сказал Леха протяжно. — Давай вместе! — он кивнул в сторону двери.
Ефимкин не спеша доцедил остаток водки из стакана, закусил лепешкой и поднялся на ноги. Встал и Леха, улыбнулся Гульнаре и пошел к двери.
Завернув за угол дома, у ручья, мужчины остановились.
— Моя баба, — сказал Ефимкин. — Ишь ты какой петух! Сказал — вали, а то зебры-то враз повыломлю!
— Супруг, значит? — наигранно удивился Леха. — Смотри, пожалуйста! А где ж детки?
Ефимкин клокотал от злости. Не найдя подходящих к случаю слов, он начал напирать на Леху грудью, тесня его к ручью.
— Но-но! — поддразнил Леха, легко двигаясь на крепких ногах. — Осади назад! Набил бы я тебе харю, да больно ты на Карла Маркса похож. Бритва у тебя есть? Побрейся сначала!
Ефимкин, изловчившись, ударил Леху в лицо. Леху откачнуло ударом, он согнулся на миг — и, уже на разгибе, распрямляясь, выкинул вперед согнутую в локте правую руку, целясь Ефимкину в поддых.
Драка предстояла серьезная.
За углом дома, в тени, стояла Гульнара, смотрела на дерущихся мужчин. Узкие ее ладони были сведены в кулачки.
Всадник подъехал к дому Кадама не спеша, солидно подъехал. Под всадником шел серый мерин, толстоногий и надежный; такой мерин не станет плясать и вставать на дыбки, причиняя тем самым дорожные неудобства хозяину. Дело мерина — везти, вот он и вез всадника на своей гладкой широкой спине.
Всадник был одет необычно для этих мест: синий нейлоновый плащ «болонья» обтягивал его сильные плечи, на голове прямо сидела австрийская зеленая шляпочка, густо украшенная значками и перьями лесных птиц. Значки были подобраны без всякой системы: были тут и спортивные с лыжами и гирями, и патриотические с ленинским профилем и трудовыми лозунгами. На ногах всадника, упертых в стремена, сумрачно поблескивали лаковые штиблеты, купленные в похоронном магазине. Штанины клетчатых брюк его высоко задрались от длительной поездки верхом и открыли нежноголубые шелковые кальсоны, заправленные в короткие носки.
Спешившись, приезжий неторопливо привел в порядок свой костюм, почистив его ладонью и разгладив на теле, а потом отвязал от седла заграничный картонный чемодан, перетянутый для надежности новой бельевой веревкой. Поглядев некоторое время на дерущихся, он неодобрительно покачал головой и, крадучись обогнув дом, подошел к Гульнаре. Захваченная зрелищем драки, Гульнара не заметила его появления.
— Э! — шепотом сказал приезжий, постояв.
— Иса! — резко обернувшись, вскрикнула Гульнара.
— Я, — сказал Иса. — Это что — представление, что ли? — он кивнул в сторону дерущихся. — Кадам где?
— В горах он, — сказала Гульнара, с интересом рассматривая Ису. — За мясом ушел.
— А эти — что? — с укором спросил Иса.
— Это ты! — не ответила Гульнара. — Приехал… Ну, разними же их!
— Тихо! — прошептал Иса, оттаскивая Гульнару за угол дома. — Двое дерутся — третий не лезь! Правило знаешь?
— Так они убьют друг друга! — возразила Гульнара.
— Пускай убивают! — решил Иса. — Ты в тюрьму пойдешь.
— Почему это? — не поверила Гульнара.
— Не из-за меня ж они тут дерутся, — хладнокровно разъяснил Иса. — Из-за тебя. Тебе и сидеть по закону.
— Какой ты стал… — то ли с удивлением, то ли с разочарованием сказала Гульнара.
— Какой стал… — раздраженно повторил Иса. — Правильный человек стал — вот какой! Потому что я мир повидал в советской армии. А ты сидишь в этой дыре — что видишь? Одни глупости! — приставив палец к носу, Иса огорченно высморкался на землю, а потом утер ноздрю сложенным вчетверо носовым платком. — Они русские, что ли — эти?
— Русские… — подтвердила Гульнара. — Ты писал: «увезу тебя в Кзыл-Су». Помнишь — писал?
— Ну, помню, — признал Иса. — А ты тут вон чего развела… Думать надо!
— Я думала, — сказала Гульнара быстрым шепотом. — Я все придумала, Иса!
— Придумала! — повторил Иса, передразнивая Гульнару. — А я вот еще не придумал… Пойдем к Гульмамаду, что ли — чего тут на них любоваться!
Гульнара подняла чемодан, пошла по тропинке следом за Исой.
— Тяжелый! — сказала Гульнара. — Что там?
— Много чего есть, — кратко сообщил Иса. — В Берлине брал.
— Поедем в Кзыл-Су! — сказала Гульнара, обгоняя Ису и останавливаясь перед ним. — Мне тут жизни нет никакой… Поедем, Иса!
Иса, не отвечая, попытался пройти мимо Гульнары.
— Нет, ты постой! — Гульнара загородила ему дорогу чемоданом. — Да стой же! Ты мне писал — «уедем»? Я, может, все время этого ждала.
— Ну, что за бега? — натянуто улыбнулся Иса. — Такие дела сразу не решаются.
— Решаются! — упрямо перебила Гульнара. — Хватит с меня! Ты скажи прямо: поедешь или нет? Или я обратно сейчас пойду. Другие найдутся, сам видел.
Иса стоял на тропинке, выковыривал камешек носком похоронного ботинка. Ему было жалко отпускать Гульнару, но и решать он сейчас ничего не хотел: ночь на дворе, да и эти, что дерутся… Из-за нее дерутся, из-за стервы — а она к нему, к Исе, сама просится. Потому что он, Иса — не какой-нибудь там русский. Он в шляпе и с чемоданом, на него положиться можно. А Кадам — что? Темный человек, нищий. Кроме своих барсов и козлов ничего не видал. А на кой Гульнаре эти барсы? Ей культурный человек нужен, городской.
— А Кадам как же… — тихо сказал Иса. — Он ведь мне брат.
— Трус ты! — почти прикрикнула Гульнара. — Что ты знаешь? Я сегодня чуть с ума не сошла… Да что тебе говорить! Ты мужчина — выбирай: или сегодня…
— Так ночь, — привел возражение Иса.
— Ну и что ж, — уговаривала Гульнара, — что из того, что ночь! Кадам завтра вернется — поздно будет, сам знаешь. Так что, берешь ты меня с собой? Значит, едем? Куда ты, туда и я.
— А Кадам… — пробубнил Иса. — Это же нехорошо… Я ему пальто привез.
— Одному всегда хуже бывает, чем другому! — яростно выкрикнула Гульнара. — Этому ты в Берлине в своем не выучился? Пальто Гульмамаду оставишь, он передаст.
— И тебе тоже привез, — не унимался Иса. — Как же так…
— Ну, привез, привез, молодец, — успокоила его Гульнара. — Потом…
— Нет! — вдруг резко обрубил Иса. — Хватит тут командовать! Я сказал «сейчас» — значит, сейчас! Ставь давай чемодан. Гляди!
Распутав на чемодане бельевую веревку, Иса вытянул из кармана связку ключей, пощелкал замками и откинул крышку.
— Это тебе, — сказал Иса, выбрасывая из чемодана чулки, косынки, ночную сорочку. Он был похож сейчас на Леху, потрошившего рюкзаки… — Гляди! В Берлине брал.
Гульнара прикинула прозрачную сорочку с кружевцами.
— Так ведь все видно будет! — сдавленно воскликнула Гульнара.
— Еще другой чемодан есть, — сообщил Иса. — Плащ там тебе, а мне костюм, жилетка. Бутылка есть, как подымешь — музыка играет… Ну, как?
Гульнара молчала, с опаской поглядывая в сторону Кадамовой кибитки.
Тогда Иса извлек из внутреннего чемоданного кармана нечто, аккуратно завернутое в вафельное солдатское полотенце. Гульнара подошла вплотную и наблюдала цепко. А он, торжественно развернув полотенце, достал из сердцевины свертка большую баварскую трубку с белым фарфоровым чубуком, расписанным цветами, с шелковыми шнурками, свешивающимися с мундштука.
— Тоже тебе! — с гордостью сказал Иса и протянул трубку Гульнаре.
— Это что? — спросила Гульнара изумленно.
— Что? — переспросил Иса. — Трубка! Не видишь, что ли…
— Так не курю я! — с сожалением сказала Гульнара.
— Ничего, — сказал на это Иса. — Закуришь. В Берлине все женщины курят, в столовых и вообще. А мы, что — хуже, что ли? Давай прячь!
Гульнара бережно опустила трубку в глубокий карман платья.
— Складывай и пошли, — распорядился Иса, позванивая ключами. — Лебедя-то положи!
Гульнара подняла с земли выпавшего из чемодана раскрашенного фаянсового лебедя-копилку с оранжевым клювом и голубыми крылышками.
Капли крови часто катились из рассеченной брови Андрея Ефимкина. Леха понимал кое-что в боксе, был осторожен и избегал встречных ударов. Ефимкин, напротив, полностью полагался на свою бычью силу и махал руками, как заведенный. Несколько его ударов достигли-таки цели: раздавленная губа Лехи и мгновенно заплывший глаз были тому наглядным свидетельством.
Теперь Леха не шутил и не дразнил своего противника. Понимая, что физический перевес явно на стороне Ефимкина, он хотел утомить, вымотать тяжелого и неповоротливого зимовщика. Это ему удалось: Ефимкин тяжело дышал и передвигался с трудом. Но и Леху держала на ногах не столько спортивная выдержка, сколько страх перед врагом: неповрежденный глаз Ефимкина источал такую злобную ярость, что Лехе не оставалось ничего иного, кроме как держаться. Упади он — и Ефимкин задушил бы его или забил до смерти.