И вот что примечательно: почти одновременно с подобными публикациями появились брошюры, в которых делались попытки нивелировать заслуги и вклад русских в разгром немцев. С. Колесникова утверждала, что в Отечественной войне 1941–1945 годов «ярко проявился патриотизм народов Советского Союза в их общей борьбе против немецко-фашистских захватчиков, советские люди всех национальностей самоотверженно боролись, защищая каждую пядь родной советской земли». В подтверждение своей идеи она ссылалась на национальный состав Героев Советского Союза Первого Украинского фронта: русских — 586, украинцев — 146, белорусов — 18, татар — 15, евреев — 11, мордва — 7, узбеков — 6, казахов — 6, грузин — 5, чувашей — 4, башкир — 2.10

Так, была свернута пропаганда русской национальной гордости и патриотизма как источник высокой морали, мужества и самоотверженности. Пройдет немного времени, и русскому народу поставят в вину и его неисчислимые жертвы во имя победы над фашизмом, и его бескорыстие, и доверчивость.

Валентину Пикулю пришлось заплатить высокую цену за свои патриотические убеждения. Очень высокую. Прежде всего, партийные бонзы и их зубодробительная литературная обслуга не обходили романиста своим заинтересованным вниманием. Договаривались до абсурда, относя творчество Пикуля к «антикультуре, проникающей, как вирус в культуру», в противовес с нетленным «общечеловеческим ценностям прозаиков Гроссмана, Домбровского, Юрия Давыдова».11 Если много лет (после выхода «Из тупика» в 1968 году) длилось упорное замалчивание его творчества, то после публикации изуродованного романа «Нечистая сила» (вариант «У последней черты» в «Нашем современнике») прокремлевская литкритическая оскотско-суровцевская свора просто взбеленилась, — в каких только грехах она не обвиняла автора, сколько ругательных ярлыков на него навесила. А потом снова некоторое время тишина: «Пикуль — неупоминаем! Так нужно».

Да что с него возьмешь — бульварный сочинитель, антиисторичен, да к тому же шовинист и антисемит. Тут пошла в дело «тяжелая артиллерия» беллетрист Каверин, историк Эйдельман, откровенные русофобы Суровцев и Оскотский. Их словесный блуд, поощряемый «сиятельными вершинами», разлагал живую плоть литературы.

Доведенный до отчаяния и не находя поддержки в Союзе писателей, самый популярный по тем временам Валентин Пикуль изливал свою измученную окололитературными дрязгами и злобой ничтожеств душу в письмах друзьям. «Живу сейчас, осыпанный угрозами… мафии, эта мафия открыто обещает меня убить заодно с женою, в выражениях и оскорблениях… не стесняются. Письма все анонимные, звонки по телефону тоже! Эти поддонки боятся открыть забрало». «Не хватает дыхания, чтобы жить в полной мере и работать… Хорошо живется только подонкам и диссидентам, но писатели патриотического направления осуждены быть задвинуты на задворки литературы… Увы, это так… Круг замкнулся!» И еще цитата из письма: «Такова обстановка! Надо смотреть правде в глаза: она безвыходна! Будем надеяться, что наверху опомнятся и поймут, куда идет страна, в которой весь идеологический фронт отдан на откуп…» и т. д.

Названивали и партийные деятели. Писатель к телефону не подходил, трубку брала его жена. Очень характеры слова идеолога-секретаря ЦК КПСС М. В. Зимянина: «Передайте Вашему супругу, что он всех нас поставил в экстремальную ситуацию». Не правда ли любопытное мнение (конечно, от имени и по поручению!).

После этого грязные письма и телефонные звонки с угрозами участились, стали ежедневными. Теперь писателя называли подручным Малюты Скуратова и пособником Гиммлера, русским фашистом и, конечно же, антисемитом. Возле дома постоянно и демонстративно крутились подозрительные личности.12

Если газеты «Правда» и «Литературка» изощрялись в грубой критической брани по адресу Валентина Пикуля, то наемные бандиты угрожали физической расправой. К середине 80-х годов угрозы убить писателя обретают практические меры. «Летом я мог сыграть в ящик», — сообщает он в письме к художнику Льву Вяткину, которому впоследствии рассказал о характере угроз, коим систематически подвергался не один год. Ему звонили, как правило, часа в 3 ночи, называли врагом еврейского народа, антисемитом, за что он приговорен к смерти. Жену подобные угрозы доводили до крайнего нервного потрясения. Она потеряла покой, ее мучили бессонница и страх, что в конце концов свело Веронику Феликсовну в могилу.

Поначалу он считал, что это проделки КГБ, ибо знал, что окружение Брежнева его не жаловало, да и сам Генсек желал быть действующим лицом в одном из пикулевских произведений. После долгих колебаний он позвонил в органы и прямо спросил, что от него хотят добиться ночными звонками? Его заверили в своей непричастности и установили второй «личный» телефон, чей номер знали только близкие и друзья. А прежний стал прослушиваться, и по нему засекались все абоненты, все звонки.

Каково же было его удивление, когда через несколько дней позвонили (по старому номеру) и со злорадством прокричали, что те люди, что звонят, «сильнее КГБ», и что от расплаты за свои романы он не уйдет. Вскоре органы КГБ засекли «авторов»: «Так я узнал, что существует сионистская организация в Риге, которой не нравятся мои романы о русской истории». Однажды в 3 ночи зазвонил телефон. И снова раздались проклятия и угрозы «разделаться, выпустить кишки», а затем пришли открытки, в которых его опять называли «антисемитом»!

Дело близилось к завершению. В середине 1984 года, вышедшего из дома романиста встретили у подъезда трое. «Ты и есть писатель Пикуль?» Недобро придвинулся второй верзила, а третий, зайдя сзади, нанес страшный удар ломиком по голове. Очнулся Валентин Саввич в гарнизонном госпитале. Милиция составила протокол, но преступники как в воду канули. После выхода из госпиталя Валентин Пикуль с горечью заметил: «Так я познал, что писание исторических романов — дело политическое и что мои книги кому-то очень не нравятся… Странно, что Каверин считает меня «бульварным писателем», а главное, антисемитом».13

Все-таки, во всей этой истории нет ничего странного, как мы теперь знаем.

Пикуль был одним из первых, кто по-настоящему осознал опасность поднимающейся в союзных республиках волны национализма и рост тенденций сепаратизма, угрожающих целостности государства. Он с тревогой наблюдал за развитием агрессивных настроений, направленных своим острием против России. Сейчас, говорил, многие ведут умные и обличающие разговоры на кухне, пришло, видимо, такое время. Все ждут чего-то. А будет переворот, наверное, на «мостике», но тихий, тихий… Утром проснемся, а нам по телеку скажут: «Обращение «товарищ» отменяется, называйте друг друга «господа»»! Но Ленина из мавзолея убрать побоятся. Оставят на всякий случай. Россия-то всегда была непредсказуемой. Россия стала империей в 1721 году не от хорошей жизни. Не подчини она дуглавому орлу свои окраины, и нас неминуемо поглотили бы воинственные азиаты либо «цивилизованная» Европа. Кажется, лет через 50 нас начнет допекать усилившийся авторитетный Китай (они нас никогда не любили), а с Юга, со стороны Азии, начнет кровавое наступление исламский фундаментализм. И если у нас не будет общеславянской идеи, нас раздробят и поглотят».

Меж тем в обществе, поощряемая властью, уже открыто заявляла о себе тяга к наживе, жестокая хватка индивидуализма, рост хищнических инстинктов… Все это усиливало его душевную боль, тоску. «История, говорил он, — очень поучительна, но нынешние руководители истории России не знают. История им нужна только для того, чтобы истолковать в свою пользу или бессовестно фальсифицировать. И я глубоко уверен они за это поплатятся (…). Потеряют власть над народом, то есть то, чего они страшатся больше всего. Удивительная вещь: элементарная логика должна подсказывать партноменклатуре, что нужно делать все для подбора высокообразованных, талантливых руководителей, особо в верхнем эшелоне власти, дабы править страной да еще противостоять Америке. А что мы видим на деле? Сытые, развратные, тупые, злопамятные, самонадеянные, с психологией «пахана» связаны круговой порукой… Ни один прокурор не имеет права завести дело на первого, второго, даже на третьего секретаря горкома, обкома, даже если он погряз в воровстве и коррупции. Чем так называемая «партийная совесть» отличается от элементарной, человеческой? Это страх перед вышестоящим начальством и презрение к народу».14