При исследовании любого явления важно придерживаться исторического взгляда, негоже сглаживать противоречия, а равно упрощать ход закономерного развития, богатого внутренними коллизиями с их переливами и оттенками. Русская литература — явление многогранное, диалектически сложное. Но общий итог ее развития замечательный — она завоевала мировое признание, достигла больших художественных высот. И это в условиях внутреннего раскола и отчетливо проявившихся тенденций нивелировки национального, размывание народного в угоду космополитическому. То, что происходило в первые послеоктябрьские годы, с новой силой заявило о себе в послевоенный период. И чем отчетливее появлялись непримиримые тенденции — русская и, скажем так, инородческая — чем дружнее голосили официальные философы и историки со своих насестов о «полном слиянии наций», о приоритете общенационально, об «ускоренное развитии» культур, о «единой общности советский народ».
В эпицентре накаляющегося противостояния снова оказалась русская культура. О непримиримости борьбы свидетельствует и то, что она не прекращалась даже в самые критические моменты отечественной истории… Шла война. Россия теряла миллионы жизней, исходил кровью на фронтах цвет нации, а в глубоком тылу инородцы-космополиты разглагольствовали о реакционной сущности русского патриотизма, о приоритете общечеловеческих ценностей над национальными, о русском шовинизме. В этой связи весьма любопытно письмо (март-май 1943 года) Александра Фадеева к Всеволоду Вишневскому: «У нас закончилось на днях совещание, специально посвященное работе писателей на фронте. Один из наиболее острых вопросов не только на нашем совещании, а и на пленуме оргкомитета художников и на совещании композиторов по вопросам песни был вопрос о сущности советского патриотизма, взятый в национальном разрезе… Мне кажется, что Эренбург не вполне, однако, понимает все значение национального вопроса в области культуры и искусства и, сам того не замечая, противопоставляет всечеловеческое значение подлинной культуры ее национальным корням».
Конечно, Фадееву, Федину и другим в тогда могло «казаться», что Эренбург «не вполне понимает» и прочее. Шолохову уже в ту пору так «не казалось» — в начале войны он в полную меру испытывал мощь космополитической длани Эренбурга. «Лохматый Илья» (Ленин) знал, что хотел, распространяя слухи о якобы готовящемся переходе Шолохова на сторону немцев.
В этом плане вызывает интерес и дневниковая запись Корнея Чуковского от 18 июня 1953 года: «Сегодня был у Федина… Заговорили об Эренбурге. «Я, — говорит он, — был в Кремле на приеме в честь окончания войны. Встал Сталин и произнес свой знаменитый тост за русский народ, и Эренбург вдруг заплакал. Что-то показалось ему в этом обидное». По словам Федина, один из литераторов в кулуарах Союза назвал Эренбурга патриархом космополитов».5
Советский солдат освободит мир от коричневой чумы, заплатив десятками миллионов жизней и морем бед, а в это время готовилась акция уценки духовных и нравственных ценностей советских народов, что перерастет в откровенное унижение национальной гордости великороссов, и наступит позорное время глумливого отношения к русским и к самой России: «рабы», «оккупанты», «империя зла», «Россия-сука». Усилиями космополитов-инородцев народ тысячелетней государственности и великой славянской культуры становится мишенью необузданной клеветы и ненависти… Такова плата за доверчивость.
Естественно, это не могло не сказаться и на художественном процессе. Истоки литературных распрей кроются в общественно-политической жизни, а не в элитарных эстетических теориях и взглядах, как некоторым представляется. Начавшиеся в двадцатые годы распри об эстетическом отношении к действительности полвека спустя переросли в откровенную идеологическую и прочую борьбу. Тем более, как уверяет автор недавно вышедшей монографии «Русско-еврейская литература XX века» Гейзер Матвей Моисеевич, для таких как С.Я Маршак, И. Г. Эренбург, И. Е. Бабель, Л. Э. Разгон, М. А. Светлов, О. Е. Мандельштам, — «жизнь в стране напоминала чеховскую «Палату № 6»». 6
Как это ни странно, в эпоху борьбы с инакомыслием в послевоенные годы власть предержащая боялась не враждебно настроенной по отношению к СССР диссиденствующей публики, а тех, кто пытался бороться с прозападными, буржуазными либералами, т. е. преданной народу интеллигенцией. «Сиятельные вершины» в лице хрущовых, брежневых и горбачевых бесстыдно заигрывали с сочинителями полудиссидентского толка, вроде евтушенкиных, рождственских, вознесенских вплоть до зловещего «вермонского пророка», а затем и «обустроителя России», воспетого нашими доморощенными литературными светилами типа распутиных, астафьевых, залыгиных и прочих куняевых…
Среди неугодных кремлевским сидельцам оказался и писатель Иван Шевцов. А все началось с публикации его романа «Тля» (1964 г.), в котором впервые в русской советской литературе было заявлено о тлетворном влиянии на общество космополитически настроенной творческой интеллигенции. Автор, конечно, понимал, что его первый творческий опыт, равно как и острота темы вызовут критические нарекания, но не мог предвидеть, что поднимется такой вселенский ор и истерический визг «русскоязычных» сочинителей. Оскорбительные ярлыки сыпались как из рога изобилия, четырнадцать ругательных опусов разлились грязными пятнами на страницах многотиражных газет и журналов, а насквозь космополитизированная (к концу выпуска) Краткая литературная энциклопедия (т.5, 1968 г.) поместила информацию о «Тле» в разделе «Пасквиль».
В конце концов «вредную» книгу начали потихоньку изымать из библиотек, хотя интерес читателей к ней был огромен. Люди болезненно переживали нарастающую силу разрушительных процессов в обществе — и одобрительно встретили книгу Шевцова. Приведем лишь одно мнение на этот счет. Крупнейший ученый-историк, академик, ведущий специалист по древней Руси, Герой социалистического Труда, Лауреат Ленинской и Сталинской премии Борис Александрович Рыбаков сказал: «Вы своей «Тлей» стали космополитам поперек горла. Потому они и всполошились, набросились на вас всей сворой». И подарил писателю первый том 12-ти томной «Истории СССР с древнейших времен и до наших дней» с надписью: «Дорогому Ивану Михайловичу Шевцову, русскому человеку, русскому писателю, выразителю чаяний великого русского народа от редактора и автора всей русской части этой книги. Б. Рыбаков. 18.4.68 г.».
Потом было создано более десяти романов, множество эссе, публицистических работ, в которых Шевцов выступает как приверженец всего доброго, человеческого, истинно русского. В нашу задачу не входит разбор творчества отдельных писателей, мы исследуем лишь главные тенденции развития российской словесности XX столетия, которые четко проявились и в романе «Тля».
В связи с этим весьма любопытен отзыв на сочинение «самого еврейского из русских писателей И. Г. Эренбурга» (М. Гейзер). «Роман, — пишет он, — был направлен против двух врагов — художников-«модернистов» и евреев».
Но врать-то с порога зачем? В романе нет врагов-евреев. Один Яков Канцель (скульптор) да и тот во всех смыслах положительный! Но продолжим чтение Эренбурга. «Все персонажи имеют явных прототипов… Это так называемый роман с ключом. Положительный герой М. Герасимов рассуждает: «Пастернак? Травка такая вроде петрушки» или: «Говорят, что формалистическую мазню Фалька и Стерберга из подвалов вытащили»… В романе действует интриган с темным прошлым «Лев Барселонский.» Он повторяет цитаты из статей Эренбурга… В моей жизни этот вопрос продолжает играть не только скверную, но я бы сказал мало пристойную роль. Для одних я некто вроде Л. Барселонского — чуждый элемент, существо, если и не обладающее длинным носом, то все же занятый темным «гешефтом». Для других я — человек, потопивший Маркиса, Бергельсона, Зускина».7
Как всегда, Илья Григорьевич напускает густого тумана, когда дело касается его личной биографии и тех писателей, которых он предал… Между тем, в романе «Тля» Иван Шевцов не цитирует Эренбурга. Однако в его произведении есть биография Льва Барселонского, которая воспроизводит не совсем красивую биографию незабвенного Эребурга, о чем ему так хотелось забыть.