Океан живет, движется — и покоряет своей внутренней мощью, игрой живых сил и свободой… Но над ним властвуют — законы природы, и он, не теряя достоинства и гордости своей, покоряется им, как бы напоминая ропчущему человеку о его месте в мироздании. «Кругом безжизненный, унылый океан: воздух какой-то настороженный, над мачтами ползет серая, ровно с грязнотцой, мгла, поглощающая теплый дневной свет небес; на темной воде тихо покачиваются изломанные, рассеянные куски льдин, которые в сумеречные часы странно преобразясь в обломки разбитых кораблей, излучают непонятное белесое мерцанье».

Нельзя обойти еще одну особенность писателя-мариниста Шереметьева, а именно: глубокий историзм мышления. С большим пафосом, он поведал о героических делах русского флота. Именно этому посвящено сочинение «Морской рундучок отставного капитана Усова», воскрешающее беспримерные подвиги моряков под водительством Петра Первого, адмиралов Лазарева и Нахимова. Они воплощают в себе храбрость и талант флотоводцев.

Вот один из них — адмирал Павел Степанович Нахимов. «Уже десять месяцев он спал урывками, не раздеваясь, прямо в сюртуке с адмиральскими эполетами. Казалось бы, неусыпные и неимоверные его труды по обороне города, высасывающие из тела соки, вводящие душу в лихорадочное состояние, сковывающие мозг беспрерывными тревогами за Севастополь, давно превысили все мыслимые человеческие возможности. Однако неизменно следуя выработанным убеждениям, стараясь приобрести влияние в строгом соответствии со своими способностями, умея удержать себя в тех рамках, в которых мог быть полезен — он никому не давал ни грамма повода для сомнений в собственных силах и дарованиях. Только однажды признался состоящему при нем и преданному ему офицеру:

— Если мы сегодня заключим мир, то я убежден, что, наверное, завтра же заболею горячкою; если я держусь еще на ногах, то этим обязан моей усиленной, тревожной деятельности и постоянному волнению».

Моряки Бориса Шереметьева прекрасны той внутренней народной мощью, которая делает их непобедимыми.

У нас есть настоящие писатели. Сегодня их творчество, слава Богу, отличается более сложными представлениями о жизни человека и состоянием мира, равно как и причинах трагических изломов с их духовной подавленностью и страданиями соотечественников. Вместе с тем их вдохновляет великая идея, а именно: борьбе за восстановление попранных прав народа. Это трудный, но исторически предопределенный путь.

Наступил XXI век.

На смену социальным конфликтам грядет пора острейших классовых противоречий.

На фоне разлагающейся жизни и оттеснения России на задворки истории замаячил тип писателя с неясным пока нравственно-социальным обликом, но с четкой политической программой либерально-буржуазного толка.

Иллюзии известного толка интеллигенции пересидеть в своем закутке смутное время давно сданы в утильсырье.

Взглянем на проблему спокойно — без гнева и пристрастия.

Чего только в последние десятилетия не проделывали с нашей литературой, какие фетиши ей не навязывали, к каким только методам «кнута и пряника» не прибегали… И все для того, чтобы оторвать от ее национальной почвы, противопоставить народу, т. е. убить душу живу. Но вот что занятно все это власть предержащие вытворяют с помощью литераторов же. «И, заметьте, платят за подобные услуги не русскими денежными купюрами, а зелененькими американскими бумажками, как бы подчеркивая, что продал ты себя, господин сочинитель, тому, который распинает прошлое, настоящее и будущее народа, который дал тебе то, чем ты сегодня торгуешь, сучий сын» так изливал свою душу в неотправленном письме, как нам удалось установить, бывший член союза писателей, а затем заслуженный бомж лучезарной столицы нашей процветающей родины. По странному совпадению, письмо оказалось в почтовом ящике вместе с патриотической газетой (28 декабря 2001 года), где опубликовано интервью с известным писателем Юрием Михайловичем Поляковым под интригующим названием «У сатириков не бывает легкой жизни». Неужто еще одна жертва нынешнего цивилизованного, равно как и гуманного режима, подумалось и, отложив в сторону недавно вышедший четырехтомник и кучу (30 книг за последние 15 лет) других изданий, я начал изучать «нелегкую жизнь» нового страдальца на поприще сочинительства.

«Господи, — проговорил я вслух, углубляясь в чтение интервью, — какая нелегкая, в некотором роде, даже каторжная жизнь у этого достойнейшего, благороднейшего и, само собой, профессионального «инженера человеческих душ». Ведь довели же до того, что он вынужден под тяжелым бременем борьбы за существование в некотором роде пойти в услужение к олигархам, которые, надо полагать, за бессонный титанический труд главного редактора «Литературной газеты» положили ему сущие пустяки, взвалив на его пролетарские плечи (он любит говорить о рабочей среде, в которой жил и мужал) массу забот, может быть, втайне надеясь ослабить его «божественный сатирический дар», поставленный на службу обомженного, униженного и вымирающего народа… Знаем мы эти подспудные происки капиталистических акул!»

— Помилуйте, где вы читали о том, что он поставил, как вы изволили выразиться, свой «божественный сатирический дар» на службу униженных, ограбленных и преданных? — сказал внезапно появившийся сосед, крупный ученый, книгочей и неустрашимый правдолюб, за что и поплатился местом в институте. — Молчите! То-то же… А посмотрите, как он, упивается своими успехами, когда стало невозможным издать честному и серьезному писателю хотя бы одну книгу: роман «Козленок в молоке», говорит, выдержал 12 изданий, в театре им. Вахтангова уже сотый спектакль по нему пошел — и все время аншлаг. «Замыслил я побег» за три года семь раз издавался и на прилавках не залеживается… Далее: полные залы в театрах на спектаклях… постоянное издание книг и их быстрое исчезновение с прилавков… постоянные вопросы на встречах с читателями: «А почему в нашем городе нет ваших книг?»

Оказывается, они расходятся быстрее, чем справляются с заказами книготоргующие организации. Вот и верь после этого, что народ не любит современных сочинителей.

— Что: в одном лице этого вашего Полякова одновременно предстали Шекспир, Шолохов и Шолом-Алейхем, — сверкнул очами собеседник, и пришлось жестом остановить его речь, напомнить что наш сатирик человек очень деликатный в обхождении, в некотором роде, даже легко ранимый и, как он признается, «вообще не любитель конфликтов», более того «весьма послушный и толерантный человек (…) не склонен ни к каким скандалам, интригам, противоречиям». Вообще, придерживается того мнения, что «слово не должно служить способом стравливания людей». Словом, редкий человек по нашим временам и опять же справедливый и деликатный, иронизировал сосед.

— Не могу согласиться с вами, — сказал я. — Послушайте, что он говорит: «Я весьма язвительно писал о несимпатичных мне политиках, деятелях культуры, но никогда не позволял себе переступить грань между сарказмом, ехидством, остротой и оскорблением». Понятно? Так что давайте и мы будет толерантными и обходиться без оскорбительных слов, — заключил я.

— Ваш герой имеет весьма смутные представления о смысле употребляемых им терминов, если бы…

— Вам будет приятно услышать, как почтительно выражается он по адресу ваших убеждений: «Спасибо советской власти, которая культивировала — (при последнем слове сосед поежился, но промолчал) — книгу», «Я не принял разрушение Советского Союза», «Я не принял способ утверждения демократии с помощью танковой пальбы по парламенту», «Был в тысячелетней российской истории советский период. Был и в многовековой русской литературе советский период» и т. д.

— Ну и что из этого следует?

— Как что? Разве перед нами не умный и все понимающий патриот? В чем-то даже защищающий коммунистическую идеологию, дорогой философ… — я не окончил фразы, пораженный резким изменением в его лице. Оно побледнело, а глаза с каким-то невыразимым сожалением смотрели на меня. Когда он заговорил, голос его звучал глухо и бесцветно.