— Я Рафаэль Белаунсаран Годон, с факультета механики и электротехники. А это мой коллега, Франсиско Ортим Мендоса, председатель студенческого союза. Мы хотели просить вас прочесть лекцию, ее можно будет назвать, ну, скажем, «Автомобильные моторы с воздушным охлаждением». У вас в этом отношении богатый опыт, весь факультет ждет встречи с вами, мы отменили бы лекции днем, чтобы на вашу лекцию смогло прийти как можно больше студентов. Вы придете, не так ли? Ведь мы же все-таки коллеги, инженеры. Вторник, вторая половина дня? Великолепно, мы обеспечим самую большую аудиторию…
— Юрко, состояние твоей руки мне не нравится! Целую неделю ты обещаешь пойти к врачу. Завтра отложим все и отправимся на рентген.
Озабоченное лицо мексиканского специалиста, смущение, по которому можно догадаться, что ответ не будет положительным.
— Перелом ладьевидной кости. Если бы врачебная помощь была оказана сразу же после повреждения, все обошлось бы хорошо. Но взгляните-ка на снимок. Вот эта половина кости уже начинает отмирать. Семь недель она не получала питания, ничего нет удивительного!
— А что можно сделать?
— Гипс здесь уже не поможет. Нужно оперировать. Это дело довольно сложное. Откуда-то нужно взять кусок живой кости, сделать из нее пять язычков и связать ими поврежденную кость. Так ее удастся снова оживить, и… возможно, она еще срастется.
Действовать надо быстрее. Иржи пойдет на операцию, а Мирек тем временем докончит начатую работу и репортажи, и, как только рука будет в порядке, мы отправимся в поездку по Мексике. Но как быть с астрономической суммой счета? Тысячу долларов хирургу, по пятисот — ассистентам, наем операционного зала в самой лучшей больнице, потому что в другой специалист с его репутацией работать не может. Кроме того, подготовка операционного зала, уборка после операции, пребывание в больнице… похоже на то, что перечню всего необходимого не будет конца. Что же делать? Много недель, месяцами мы ведем жестокую экономию, ночуем в лесу, чтобы нашего бюджета хватило до Мексики, и сейчас у нас денег только-только на дорогу домой…
В посольстве мы стали думать сообща.
— А что. если Иржи сесть в самолет и сделать операцию в Праге? Мирек отправится вслед за ним на пароходе, и, пока он доберется до Европы, рука Иржи уже будет в порядке. Вы встретитесь где-нибудь в порту или на границе и вернетесь вместе.
— А как же бюджет? Ведь дорога самолетом будет стоить страшно дорого!
— Ненамного дороже, чем вторым классом на пароходе. А если вы прибавите к пароходному билету расходы по пребыванию в Мексике и проезду из европейского порта домой, то самолетом получится дешевле. Главное же, наши хирурги в этой области ушли дальше, чем здешние. Ведь доктор Фарриль, который стал бы оперировать Иржи, ученик доцента Славика из клиники профессора Заградничка.
Ну вот, и принимай после этого решение. Более трех лет совместного труда и совместного преодоления трудностей, и вдруг… у самого финиша придется расстаться.
— Теперь лучше об этом не думайте! Здоровье прежде всего. Сегодня девятнадцатое, позвоним в «Мехикану», узнаем, на какое число есть свободные места…
— Так я лечу только двадцать девятого самолетом голландской авиалинии. На переезд с одного нью-йоркского аэродрома на другой американцы мне транзитной визы не дали.
— А что же ты делал в консульстве целых два часа?
— Был допрос. Вежливый допрос. И предложения. Визу, мистер Ганзелка, мы вам дать не можем. Но что вы скажете, если мы предложим вам, разумеется также и вашему коллеге, гражданство Соединенных Штатов? Для этого будет достаточно одного вашего серьезного заявления в «Голосе Америки» о том, что вы не хотите вернуться домой. Во тактика, а?
— И здесь не дают покоя! Мало им было Либерии и провокации с ограблением храма. И что же ты им на это сказал?
— Полтора часа мы толковали о политике и экономике. Я рассказал консулу, что мы видели, как в Боливии восьмилетние ребята добывали олово на высоте четырех тысяч метров над уровнем моря. И спросил, знает ли он. почем это олово его правительство покупает у боливийцев? Знает ли он, как живет боливийский горняк? «Мы с вами ни о чем не договоримся, мистер Ганзелка, — сказал он. — Как человек, я вас понимаю, но дать вам визу не могу, я служащий государственного департамента». После этого мы сказали друг другу «гуд бай», и… я лечу через Монреаль самолетом голландской компании «Royal Dutch Lines».
— Интересно, как попаду домой я. Все грузовые суда плывут через американские порты. Виза. виза!..
— Кошмар! Взгляните-ка на расписание движения самолетов. Более трех лет добирались мы от Праги до Мехико, а обратно я вернусь за два дня.
— За два часа двадцать минут от Мехико до Юкатана. За три с половиной — от Мериды до Кубы. За семь — от Гаваны до Монреаля без посадки в Соединенных Штатах. За тридцать часов до Шотландии. Два с четвертью часа до Амстердама, а оттуда уже рукой подать. Тридцать часов чистого времени. А мы — тысячу двести дней…
Туманное утро в мексиканской столице. Последние, наспех сказанные на аэродроме слова о том, что нужно сделать дома, что докончить в Мексике. «На Юкатан, Мирек, все-таки тебе следует слетать…» Белые платки друзей, которые встали пораньше и все до одного пришли проститься, пожелать «ни пуха ни пера» и немного погрустить о том, что они остаются, что через полчаса им предстоит быть в своих кабинетах в посольстве. Еще несколько кинокадров, и… «пассажиры, следующие до Мериды и Гаваны, будьте любезны занять свои места в самолете ХА-FIT, который отлетает ровно в семь сорок пять…».
— Fit ( благополучно) тебе долететь, раз уж так написано на твоем самолете!
Потное дыхание тропической Мериды, обед в Гаване. А когда четырехмоторный воздушный гигант совершает посадку в третий раз, попадаешь в окружение холодных канадцев и в холодное заплаканное утро Монреаля. В это время неслышно и безвозвратно проплыли мимо судьбы тысяч людей, которым ты никогда не взглянешь в лицо, людей, чьи радости и горести остались за воротами аэродрома. Это приключение, которое умерло, еще не родившись. Нет, самолет — транспорт не для путешественника. Это приспособление для людей, которые вечно спешат, которым абсолютно все равно, что их день начался в одной части света, а окончится в другой. Во сто раз лучше был поезд с заплеванными и тонущими в крике вагонами, который три дня и три ночи тащился из Тапачулы до Хучитана. В нем была настоящая жизнь, сотни жизней, в то время как в этой герметической кабине с плюшевыми креслами жизнь однообразная, одетая в униформу необщительности, богоподобного величия и небрежного потягивания «виски энд сода» или бразильского «мокко». Внизу торопливо проносится необозримый простор Атлантики, торопливо мчатся и люди независимо от того, зевают они или похрапывают. Торопится и солнце. Стрелки показывают два часа дня, а океан окутывают сумерки. «Гуд найт», «буэиас ночес», «добру ноц», «спокойной ночи» вам, те, что остались там, позади. Мы должны спать, потому что так распорядился этот властелин вселенной и времени. В круглые окошки заглядывают только звезды и венец раскаленных докрасна выхлопных труб. Помолвка вечности и трезвой техники на высоте шести тысяч метров над водой…
Часы показывали одиннадцать вечера, когда моторы на час стихли перед небольшим аэродромным зданием с надписью «Glasgow» « Глазго». Отойди немного подальше за «эйрпорт», чтобы тебя никто не слышал, и говори во весь голос громко: «Я в Европе, спустя три года я опять в Европе! Слышите, вы, в Европе, а вчера я видел Попокатепетль…»
В аэродромном ресторане клюет носом единственный официант.
— Что вам угодно? Ужин? Да ведь сейчас четыре часа утра, скоро начнет светать!
Так и есть, часы! В Глазго они «прогрессивнее», идут вперед на пять часов по сравнению с Нью-Йорком и Монреалем!
Амстердам.
На летном поле приземлилась «дакота». На крыльях опознавательные буквы OK, на руле направления изображен точно такой же флаг, какой «татра» пронесла по трем континентам. Крепкие рукопожатия, удивление на лицах.